«Мои сёстры заявились целой толпой с детьми и мужьями на бесплатный отпуск, но их нахлебничество закончилось неожиданно.»
Ольга стояла у окна, глядя, как небо над морем медленно темнеет за стеклом. Июньский вечер в Геленджике был душным — днём жара доходила до тридцати восьми градусов, асфальт плавился, туристы прятались в тени, а вечером город наполнялся гулом голосов, смехом и музыкой, доносящимися из кафе на набережной.
Этот гул Ольга слышала каждый день. Семь лет подряд. Но сама на набережную она почти не выходила — не было времени.
Она провела рукой по лицу и помассировала виски. Голова раскалывалась — с утра она убрала восемь комнат, сменила постельное бельё, помыла полы, постирала. Руки ныли, спина ломила. Ольге было сорок два, но иногда чувствовала себя на все шестьдесят.
«Мам, что ты стоишь?» — позвала дочь Лиза, заглянув в комнату. «Иди отдохни уже. Я закончу.»
Девочка — нет, уже не девочка, ей было семнадцать — вся в отца. Те же тёмные глаза, те же изогнутые брови. Каждый раз, глядя на дочь, Ольга отмечала это сходство. И каждый раз что-то внутри сжималось.
Семь лет назад муж Ольги, Дмитрий, погиб.
Большая машина выехала на встречную полосу. Водитель был пьян — местный предприниматель Виктор К., владелец нескольких магазинов и заправок. Дмитрий вёз
Лизу домой из школы. Девочке было десять. Они ехали, и потом…
Ольга не помнила тех дней после аварии. Будто провалилась в чёрную дыру. Больница, морг, похороны — всё было как в тумане. Помнила только, как держит Лизу за руку и думает: А теперь что? Как жить дальше?
Жили в маленькой двухкомнатной квартире в посёлке под Геленджиком. Ольга работала мойщицей посуды в столовой санатория, зарабатывала сущие копейки.
Дмитрий работал таксистом — брал заказы, иногда трудился по двенадцать часов в день, чтобы свести концы с концами. Но они были счастливы. Вечерами втроём сидели в крохотной кухне, пили чай, Дмитрий рассказывал смешные истории о пассажирах, а Лиза смеялась.
А потом его не стало.
Через неделю после похорон к Ольге пришли люди.
Она помнила тот день до мельчайших подробностей. Трое мужчин в дорогих рубашках, пахнущие табаком и дорогим одеколоном. Один из них представился братом Виктора К. — тем самым, который избил Дмитрия.
«Мы пришли поговорить», — сказал он, садясь на диван без приглашения. — «По‑человечески.»
Ольга ничего не сказала. Она стояла посреди комнаты и не понимала, чего они от нее хотят.
«Виктор виноват», — продолжил мужчина. — «Это факт. Он и сам это знает. Но тюрьма его не исправит, и мужа твоего не вернёт. Так что давай решим все по‑человечески.»
«И что именно для вас значит ‘по‑человечески’?» — хрипло спросила Ольга.
«Мы купим тебе дом. Хороший, большой дом. В Геленджике, прямо на первой линии у моря. Будешь сдавать комнаты туристам — ты знаешь, какие там деньги?
Будешь хорошо жить, вырастишь свою дочь как надо. А ты… ну, не будешь шуметь. Не пойдёшь в полицию с заявлением. Виктор выплатит компенсацию — символическую, для вида, только чтобы от нас отстали гаишники. И дело закроют. Все довольны.»
Ольга посмотрела на него и подумала: Они торгуются. За жизнь Димы. Они предлагают дом за его жизнь.
Хотелось закричать, выгнать их, плюнуть в лицо. Но потом она посмотрела на Лизу, сидящую в углу комнаты — тихую, бледную, с огромными глазами. И подумала: Что у меня есть? Пятнадцать тысяч рублей зарплаты. Квартира в деревне. И дочь, которую надо кормить, одевать и учить.
Она согласилась.
Подписала бумаги. Взяла деньги — сто тысяч в качестве «компенсации». А через месяц получила ключи от дома в Геленджике.
Дом был огромный — три этажа, девять комнат, с видом на море. Прежний хозяин построил его специально для сдачи туристам, поэтому в нем уже всё было: мебель, посуда, белье. Ольге нужно было только открыть двери и принимать гостей.
И именно этим она и занялась.
Первый сезон пролетел, как в тумане. Ольга убиралась, стирала, готовила завтраки — механически, не задумываясь. По ночам лежала, глядя в потолок. Иногда плакала. Иногда просто лежала.
Но днем улыбалась туристам и говорила: «Добро пожаловать! Как добрались? Сейчас всё покажу.»
Деньги действительно были хорошие. За одно лето она заработала больше, чем когда‑либо видела за год. Но каждый раз, когда она пересчитывала купюры, Ольга думала: Это цена жизни Димы. Я его продала. Я его предала.
Ночью ей снился суд. Виктор К. стоит на скамье подсудимых, а она молчит. Просто молчит. И судья говорит: «Так как потерпевшая не настаивает, дело закрыто.» Потом он выходит на свободу, садится в дорогую машину и уезжает.
А Дмитрий остается в земле.
Ольга просыпалась в холодном поту, шла на кухню, пила воду и смотрела на черное море. И думала: Я отвратительна. Я грязная.
Но ни разу не вернула деньги. Никогда не продала дом. Потому что страх был сильнее стыда. Страх остаться ни с чем. Страх не суметь обеспечить Лизу.
Так прошёл год. Потом второй.
Ольга привыкла. К дому, к работе, к туристам. Привыкла к мысли, что она предатель. Просто приняла это как факт и продолжала жить.
А на третий год приехали её сёстры.
Ольга едва их помнила. В детстве она жила в Ельце — маленьком городке Липецкой области — в семье, где кроме неё было ещё четверо детей. Три сестры и брат. Родители работали на заводе, целыми днями отсутствовали дома, детей почти не видели. Ольга, как старшая, ухаживала за младшими — кормила их, одевала, собирала в школу.
В семнадцать лет она сбежала. Поступила в техникум в Воронеже, выучилась на кондитера и уехала в Геленджик — к морю, подальше от серых заводских труб.
Познакомилась с Дмитрием, вышла за него, родила Лизу.
С семьёй почти не общалась. Раз в год звонила матери поздравить с праздником. Больше ничего.
А сестёр… Ольга почти не помнила. Вика — средняя, шумная, всех строила. Женя — младшая, тихая, вечно обиженная. И Рита — самая младшая, избалованная и капризная.
И вот в конце июня зазвонил домофон у ворота.
Ольга вышла — и застыла. На пороге стояли три женщины с горой сумок и чемоданов. И дети — человек пять, все разных возрастов, все орут, бегают, дерутся.
«Оля!» — взвизгнула одна из женщин и бросилась её обнимать. — «Сестрёнка! Не узнаёшь? Это я, Вика!»
Ольга её узнала. Вика располнела, лицо покраснело, волосы окрашены в оранжевый. Рядом стояла Женя — худенькая, с кислым лицом — и Рита, моложавая, в дешёвых блестящих леггинсах.
«Мы к тебе!» — радостно объявила Вика. — «Знакомые сказали нам, что ты сдаёшь здесь дом, вот мы и подумали, зачем деньги на гостиницу тратить? Поедем к сестре! Ты же не выгонишь родных сестёр, правда?… Продолжение чуть ниже в первом комментарии.»
Ольга стояла у окна, глядя, как небо над морем медленно темнеет за стеклом. Вечер июня в Геленджике был душным: днём жара доходила до тридцати восьми, асфальт будто плавился, туристы прятались в тени, а к вечеру город наполнялся гулом голосов, смехом и музыкой, доносившейся из кафе вдоль набережной.
Ольга слышала этот гул каждый день. Семь лет подряд. Но сама она почти никогда не спускалась на набережную—времени не было.
Она провела ладонью по лицу и помассировала виски. Голова раскалывалась—с утра она убрала восемь номеров, сменила постель, вымыла полы, выстирала бельё. Болели руки, ломила спина. Ольге было сорок два, но иногда она чувствовала себя на шестьдесят.
— Мам, почему ты просто стоишь? — позвала дочь Лиза, заглянув в комнату. — Иди отдохни. Я всё сама доделаю.
Девочка—нет, уже не девочка, ей было семнадцать—была похожа на отца. Те же тёмные глаза, такие же густые брови. Ольга смотрела на дочь и каждый раз замечала это сходство. И каждый раз что-то сжималось внутри.
Семь лет назад муж Ольги, Дмитрий, погиб.
Большая машина на встречке. Пьяный водитель за рулём—местный предприниматель Виктор К., владелец нескольких магазинов и заправок. Дмитрий вёз Лизу из школы домой. Ей было десять. Они ехали по дороге, и вдруг…
Ольга не помнила те дни после аварии. Будто провалилась в чёрную яму. Больница, морг, похороны—всё было как в тумане. Помнила только, как держала Лизу за руку и думала: Что теперь? Как жить дальше?
У них была маленькая двухкомнатная квартира в посёлке под Геленджиком. Ольга работала мойщицей посуды в столовой санатория, зарабатывала гроши. Дмитрий таксовал—брал заказы, иногда работал по двенадцать часов в день, лишь бы хватило на жизнь. Но они были счастливы. Вечерами втроём сидели на крохотной кухне, пили чай, Дмитрий рассказывал смешные истории о пассажирах, а Лиза смеялась.
А потом его не стало.
Через неделю после похорон к Ольге пришли люди.
Тот день она помнила до мелочей. Трое мужчин в дорогих рубашках, пахло табаком и дорогим одеколоном. Один представился братом Виктора К.—того самого, что сбил Дмитрия.
— Мы пришли поговорить,—сказал он, усаживаясь на диван без приглашения.—По-человечески.
Ольга молчала. Стояла посредине комнаты, не понимая, чего от неё хотят.
— Виктор виноват,—продолжил мужчина.—Это факт. И он это знает. Но тюрьма его не исправит, и мужа тебе не вернёт. Так что давай решим всё по-человечески.
— А что конкретно вы считаете по-человечески? — хрипло спросила Ольга.
— Мы купим тебе дом. Хороший, большой. В Геленджике, прямо у набережной. Будешь сдавать комнаты туристам—знаешь, какие это деньги? Будешь жить хорошо, поднимать девочку. А ты… Ну, шума не поднимешь. В полицию заявление не понесёшь. Виктор выплатит символическую компенсацию, чисто для вида, чтоб гайцы отстали. И дело закроют. Все будут довольны.
Ольга смотрела на него и думала: Они торгуются. За жизнь Димы. За его жизнь мне предлагают дом.
Хотелось закричать, выгнать их, плюнуть в лицо. Но она посмотрела на Лизу, тихо сидевшую в углу комнаты, бледную, с огромными испуганными глазами. И подумала: Что у меня есть? Пятнадцать тысяч рублей зарплаты. Квартира в посёлке. И дочь, которую надо кормить, одевать и учить.
Согласилась.
Подписала бумаги. Взяла деньги—сто тысяч «компенсации». А через месяц получила ключи от дома в Геленджике.
Дом был огромный—три этажа, девять комнат, с видом на море. Предыдущий хозяин строил специально для сдачи в аренду, так что всё было внутри: мебель, посуда, бельё. Ольге оставалось только открыть двери и принимать гостей.
Так она и сделала.
Первый сезон прошёл словно в тумане. Ольга убиралась, стирала, готовила завтраки—механически, бездумно. Ночью лежала, глядя в потолок. Иногда плакала. Иногда просто лежала.
А днём улыбалась туристам и говорила: «Добро пожаловать! Как добрались? Сейчас всё покажу.»
Деньги и правда были хорошие. За лето она зарабатывала больше, чем раньше за год. Но каждый раз, считая купюры, Ольга думала: Вот цена жизни Димы. Я его продала. Я его предала.
Ночью ей снился суд. Виктор К. стоял в клетке, а она молчала. Просто молчала. А судья говорил: «Потерпевшая не настаивает—дело закрыто.» И тот выходил на волю, садился в дорогую машину и уезжал.
А Дмитрий оставался в земле.
Ольга просыпалась в холодном поту, шла на кухню, пила воду и смотрела в чёрное море. И думала: Я отвратительна. Я грязная.
Но деньги не вернула. Дом не продала. Потому что страх был сильнее стыда. Страх, что останется ни с чем. Страх, что не сможет прокормить Лизу.
Так прошёл год. Потом ещё один.
Ольга привыкла. К дому, к работе, к туристам. Привыкла даже считать себя предательницей. Просто смирилась и жила дальше.
Потом, на третье лето, приехали её сёстры.
Ольга едва их помнила. В детстве она жила в Ельце, небольшом городе Липецкой области, в семье с ещё четырьмя детьми кроме неё. Три сестры и брат. Родители работали на заводе и почти не видели детей. Ольга, как старшая, ухаживала за младшими—кормила, одевала, собирала в школу.
В семнадцать сбежала. Поступила в техникум в Воронеже, выучилась на кондитера, а потом переехала в Геленджик—к морю, подальше от заводских труб. Познакомилась с Дмитрием, вышла замуж, родила Лизу.
С родственниками почти не общалась. Раз в год звонила матери на праздники. Не больше.
А сестёр… Ольга помнила смутно. Вика, средняя, громкая и командующая. Женя, младшая, тихая и вечно обиженная. И Рита, самая маленькая, избалованная и капризная.
Потом, в конце июня, зазвонил звонок у ворот.
Ольга вышла—и замерла. На пороге стояли три женщины с кучей сумок и чемоданов. И дети—штук пять, разного возраста, все кричат, бегают, дерутся.
— Оля! — одна из женщин вскрикнула и бросилась обнимать. — Сестрёнка! Не узнаёшь? Это я, Вика!
Ольга её узнала. Вика сильно поправилась, лицо раскраснелось, волосы окрашены в рыжий. Рядом стояла Женя—худая, с кислым выражением лица—и Рита, казавшаяся моложе своих лет, в дешёвых блестящих леггинсах.
— Мы к тебе! — радостно объявила Вика. — Знакомые сказали, что ты тут комнаты сдаёшь, вот мы и подумали: зачем тратиться на гостиницу? У сестры остановимся! Не выгонишь же своих сестёр?
Ольга молчала. В голове пустота.
— Ну что стоишь? — Вика уже протискивалась в ворота. — Давай показывай, где будем жить! Нам три комнаты надо—я с мужем и детьми, Женя с дочкой, Рита со своими. Ну? Можно заходить?
И зашли. Просто так, без приглашения, как будто это их дом.
Ольга не смогла отказать. Слова застряли в горле. Она показала комнаты—три свободные на втором этаже. Сёстры осмотрелись, сморщили носы («Есть кондиционер? Балкон?»), но в итоге согласились.
— Ну, мы обустроимся,—сказала Вика, уже распаковывая чемодан.—А ты неси нам полотенца. И холодной воды. И чего-нибудь поесть не помешает—мы с дороги.
Ольга принесла. Полотенца, воду, нарезку, сыр, хлеб. Накрыла стол на веранде.
Сёстры ели и громко смеялись, дети кричали. А Ольга стояла в стороне и думала: Что происходит?
В тот вечер Лиза спросила:
— Мам, они надолго?
«Я не знаю», тихо ответила Ольга.
— Они собираются платить?
Ольга промолчала. Затем слегка покачала головой.
«Я не знаю».
Лиза долго смотрела на мать — не взглядом ребёнка, а взрослым.
— Мама, ты не можешь позволить этому случиться.
— Они моя семья, — пробормотала Ольга. — Как я могу им отказать?
Лиза ничего не сказала. Она лишь вздохнула и ушла в свою комнату.
Её сёстры остались на месяц.
В течение этого месяца Ольга превратилась в их служанку. Она убиралась в их комнатах, стирала их бельё, готовила им завтрак и ужин. Сёстры даже не предлагали помочь — они просто считали это само собой разумеющимся.
— Оля, смени нам постельное бельё, ладно? — говорила Вика, лежа на диване. — Оно уже всё жирное.
— И помой мне полы, — добавляла Женя. — Дети нанесли с пляжа песка.
— И у нас тоже, — подхватывала Рита.
Ольга ничего не говорила и делала это. Меняла, стирала, тёрла, полоскала. Руки покрылись мозолями, спина болела так, что она почти не могла разогнуться. Но она всё терпела.
Потому что боялась.
Боялась конфликта. Боялась ссоры. Боялась, что если скажет что-то не то, сёстры обидятся, уедут — и она останется совсем одна. Без семьи. Без близких.
Ей казалось, что если она сейчас их выгонит, то навсегда останется никем. Без дома. Без корней.
И всё-таки ночью, лёжа без сна и слушая, как сёстры смеются на веранде, пьют за её счёт вино, у неё внутри всё кипело.
— Мама, — шептала Лиза, — сколько ещё? Они пользуются тобой. Посмотри на себя — ты еле ходишь.
— Потерпи ещё чуть-чуть, милая, — отвечала Ольга. — Скоро они уедут.
Но сёстры и не думали уезжать. Им было хорошо — море рядом, еда готова, всё бесплатно. Зачем торопиться?
В августе, перед самым отъездом, Вика зашла на кухню, где Ольга мыла посуду после очередного их пира.
— Слушай, Оля, — сказала она, — мы тут подумали, что в следующем году приедем пораньше. В июне. Чтобы нормально загореть. Ты нам комнаты забронируешь, да?
Ольга стояла спиной, тёрла губкой тарелку. Руки у неё дрожали.
— Вик… я не знаю…
— Да брось! — Вика легонько хлопнула её по плечу. — Такой отдых получился. Ты же не откажешь, да? Вот и договорились!
И ушла.
Ольга стояла, уставившись в окно. На море. На закат. И вдруг подумала: Они вернутся. Теперь будут приезжать каждый год. А я буду работать на них до смерти. Всю жизнь, похоже.
И впервые за три года она почувствовала не страх, а что-то другое. Тупую, тяжёлую злость.
В следующем году сёстры действительно вернулись. В середине июня. Но теперь их было ещё больше — все с мужьями.
Вика привезла своего Геннадия — толстого, лысого, всё время потеющего мужчину, который сразу занял лучшее кресло на веранде и требовал пива целый день. Женя приехала с Олегом — худым молчаливым мужчиной, который только и делал, что курил и плевал за забор. Рита притащила Максима — молодого нахального парня, который в первый же день открыл холодильник и съел колбасу, приготовленную Ольгой для других гостей.
— Ой, извините, — сказал он, когда Ольга это обнаружила. — Я думал, это для всех.
Ольга посмотрела на него и ничего не сказала. Слова снова застряли в горле.
Сёстры обустроились, и всё пошло по-новой. Вели себя так, будто дом принадлежит им. Кричали, включали музыку на всю громкость, дети бегали по лестнице, ломали цветы на клумбах. Соседние постояльцы жаловались, но Ольга не знала, что делать.
— Мама, выгони их, — сказала Лиза. — Из-за них уходят другие постояльцы. Мы теряем деньги.
— Я не могу, — прошептала Ольга. — Это же семья…
— Какая семья?! — почти закричала Лиза. — Двадцать лет о тебе не вспоминали! Узнали, что у тебя дом — сразу прибежали! Они тебя используют!
Ольга знала, что дочь права. Но она не могла с собой ничего поделать. Страх сидел слишком глубоко — страх остаться одной, нежеланной, покинутой.
А её сёстры почувствовали её слабость и надавили ещё сильнее.
— Оля, у тебя в подвале вино есть? — спрашивал Геннадий. — Принеси парочку бутылок, а?
— И постирай нам вещи, — небрежно бросала Вика. — Завтра идём на экскурсию, нам нужны чистые вещи.
— И наши тоже, — добавляла Женя.
Ольга всё делала. Стирала, вымывала, таскала. Лицо стало серым, под глазами появились тёмные круги, а кожа на руках потрескалась от чистящих средств.
Лиза смотрела на мать и плакала. Но Ольга этого не видела. Или не хотела видеть.
Потом случилось наводнение.
Ольга проснулась в шесть утра от странного звука — что-то внизу шипело и булькало. Она спустилась на первый этаж и застыла: вся кухня была затоплена.
Труба под раковиной лопнула, вода била фонтаном, покрывая пол и разливаясь в коридор.
Ольга бросилась перекрывать воду, схватила тряпки и ведра. На шум прибежала Лиза и тоже начала черпать воду. Они бегали по дому, промокшие, задыхаясь, пытаясь спасти мебель, вытирая полы.
Сёстры вышли на шум, осмотрелись, покачали головами.
— Ой, какой кошмар, — сказала Вика. — Ладно, не будем вам мешать. Мы на пляж.
И они ушли. Все. Вместе с мужьями и детьми. Просто развернулись и вышли.
Ольга стояла посреди затопленной кухни, с тряпкой в руках, провожая их взглядом.
В ней что-то сломалось. Тихо. Но навсегда.
Она повернулась к Лизе.
— Собери их вещи.
Лиза застыла.
— Что?
— Я сказала, собери их вещи, — повторила Ольга. Голос её был спокоен, почти равнодушен. — Всё. Сложи в чемоданы и вынеси во двор.
— Мам… — Лиза уставилась на неё широко раскрытыми глазами.
— Сделай это, — сказала Ольга, напряжённо. — Пожалуйста.
Лиза поспешила выполнить. Ольга увидела, как дочь улыбнулась, почти побежала наверх. Она была счастлива.
У них ушёл час. Они упаковались—одежду, косметику, детские игрушки, надувные круги. Чемоданы вынесли во двор, аккуратно выложили у ворот.
Потом Ольга заперла дом и села ждать.
В тот вечер сёстры вернулись — загорелые, счастливые, шумные. Дети тащили пакеты с чипсами и газировкой.
И остановились, увидев чемоданы.
— Что это? — спросила Вика. Голос её был всё ещё спокоен, но уже настороженный.
Ольга вышла из дома. Долго смотрела на сестёр.
— Вы уезжаете, — сказала она.
— Что?! — Вика нахмурилась. — Что значит «уезжаете»? У нас ещё две недели —
— Вы уезжаете, — повторила Ольга. — Сегодня. Сейчас.
— Ты с ума сошла?! — Вика шагнула вперёд, лицо покраснело. — Мы твои сёстры! Родные сёстры!
— Родные сёстры, — тихо повторила Ольга. — А где вы были, когда умер мой муж? Кто из вас позвонил, приехал, помог? Никто. Двадцать лет вы не вспоминали, что я вообще существую. Но как только узнали, что у меня есть дом, примчались сюда. Даже не спросили — просто приехали и поселились. Живёте тут бесплатно. Едите мою еду. Я работаю на вас как служанка. И даже спасибо не сказали. Ни разу.
— Но мы же семья! — взвизгнула Женя. — Ты должна нас принимать! Мы ведь только раз в год приезжаем!
— Должна? — странно, криво улыбнулась Ольга. — Я вам ничего не должна. Вы мне чужие. Уходите.
— Ты—! — Геннадий выглядел готовым к драке, но Ольга отступила назад.
— Если вы не выйдете прямо сейчас, я вызову полицию. За незаконное проникновение на частную территорию. Решайте.
Воцарилась тишина. Только море шумело за забором.
Вика сжала губы в тонкую линию.
— Ну что ж, спасибо, сестра. Не ожидала. Этот дом тебе достался даром, а теперь ты на нас сверху смотришь? Думаешь, лучше всех?
«Бесплатно?» — Ольга почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и разъедающее. «Ты знаешь, чем я заплатила за этот дом? Жизнью моего мужа! Я молчала, когда должна была кричать! Я не посадила его убийцу в тюрьму, потому что мне дали дом! Я предала Диму! Вот цена! А ты называешь это бесплатным!»
Она кричала. Впервые за семь лет. Кричала, с потоками слез по лицу и дрожащими руками.
«Каждую ночь я вижу его во сне! Каждую ночь он смотрит на меня и спрашивает: ‘Почему ты молчишь?’ А я не знаю, что ответить! Потому что я трусиха! Потому что я продалась! А вы… приходите сюда, едите, кричите, требуете! А я все это терплю! Потому что боюсь остаться одна! Потому что думаю, что если вы уйдете, у меня никого не останется!»
Ее голос дрогнул. Ольга вытерла лицо рукой и всхлипнула.
«Но знаешь что? У меня уже никого нет. Потому что вы не семья. Вы — паразиты. И я лучше буду одна, чем с вами.»
Тишина. Сестры стояли с открытыми ртами.
Потом Вика выдавила:
«Пошла ты.»
«Ты тоже», — спокойно ответила Ольга. «Вон.»
Они ушли. Схватили свои чемоданы, засадили детей в такси и уехали под крики и хлопанье дверей.
Ольга стояла у ворот и смотрела им вслед.
Лиза обняла ее.
«Мама… ты молодец.»
Ольга прижала дочь к себе и заплакала. Но это были другие слезы. Не от бессилия. От облегчения.
Прошло четыре года.
Ольга продала дом. Однажды она просто поняла, что больше не может. Было слишком тяжело. Слишком много воспоминаний — о Диме, о сестрах, о той сделке со своей совестью. Она купила квартиру в Геленджике, в новом доме, с видом на море. Светлую, с большими окнами. Нашла работу на полставки в кондитерской—пекла торты, как в молодости. Платили скромно, но ей хватало.
Лиза вышла замуж и родила сына. Ольга стала бабушкой. Маленький Артем был вылитый Дима — такие же глаза, такая же улыбка. Ольга хлопотала вокруг него, пекла пироги, гуляла по набережной. И впервые за много лет почувствовала покой.
Однажды вечером зазвонил телефон. Лиза ответила, послушала — и побледнела.
«Мама», — позвала она. «Это хозяйка нашего старого дома. Она говорит, что у ворот кто-то стоит. С чемоданами. Просит тебя.»
Ольга похолодела.
«Кто?»
«Не знаю. Может, посмотрим?»
Они приехали через полчаса. И правда, у ворот дома собралась толпа — около десяти человек, взрослые и дети, все с чемоданами и сумками.
Сначала Ольга не поняла, кто это. Потом присмотрелась — и узнала их. Это были ее племянники и племянницы. Дети ее сестер. Теперь уже взрослые, со своими детьми.
«Тетя Оля!» — закричала одна из девушек, бегая к ней. «Наконец-то! Мы стоим тут полдня! Мама сказала, что мы можем здесь остаться!»
«Что?» — Ольга едва поверила своим ушам.
«Ну да! Мама сказала, что ты сдаешь тут комнаты! Мы приехали на отдых, все вместе! Правда, мы записали адрес неправильно и думали, что ты еще здесь живешь… Но ничего, ты нас к себе отвезешь, да? Где ты теперь живешь?»
Ольга посмотрела на толпу—наглую, самоуверенную, с блеском в глазах ожидающих халявы. И вдруг засмеялась.
«Я вас не знаю», — сказала она. «И знать не хочу.»
«Как это — вы нас не знаете?!» — ошеломилась девушка. «Мы же семья!»
«Семья», — повторила Ольга. «В последний раз ваши матери были у меня четыре года назад. Я их выгнала. Думаете, для вас я сделаю исключение?»
«Но… но мы так долго добирались!» — девушка была почти в слезах. «У нас не хватает денег на гостиницу! Мы думали, поживем у тебя бесплатно!»
«Это ваши проблемы», — сказала Ольга, повернувшись к машине. «Лиза, поехали.»
«Подожди!» — закричал один из мужчин. «Как ты можешь так? У нас дети! Нам некуда идти!»
Ольга обернулась.
«Вокруг полно гостиниц. На любой вкус и кошелек. Нужно только заплатить. А халява — извините, закрыто.»
Она села в машину. Лиза завела двигатель.
По дороге домой они молчали. Потом Лиза спросила:
«Мама, тебе их не жалко?»
Ольга посмотрела в окно—на море, закат, чаек, кружащих над водой.
«Нет», — сказала она. «Совсем нет.»
И она улыбнулась.
Ольга, которая семь лет назад променяла справедливость на дом и потом семь лет расплачивалась за это, исчезла.
Родилась другая.
Та, кто умела говорить «нет».