Квартира залилась вечерним солнцем, таким редким для дождливой осени. Марина прищурилась, глядя, как золотистый свет лежит на полу в гостиной, выхватывая из полумрака уютный беспорядок из детских кубиков и разбросанного пледа. Тишина была звенящей, почти осязаемой, и она наслаждалась ею, как дорогим вином.
В эти минуты, между возвращением с работы Алексея и пробуждением Софийки от послеобеденного сна, дом был полностью ее, наполненный лишь мерным тиканьем часов и собственными мыслями. Ключ скрежетнул в замке, и мгновенная улыбка озарила ее лицо. Но дверь открылась не настежь, как обычно, а как-то неуверенно, и в проеме показался сначала Алексей, с натянутой улыбкой, а следом за ним — высокая, прямая как палка фигура его матери.
— Здравствуй, Марина, — голос Анны Викторовны прозвучал ровно, без теплоты. Она стояла на пороге, словно генерал, инспектирующий вверенную ему территорию. Ее цепкий взгляд скользнул по прихожей, задержался на вешалке, отягощенной осенними пальто, на корзинке с игрушками, на одной туфле, затерявшейся под стулом.
Сердце Марины дрогнуло и медленно, как камень, ушло вниз. Они не ждали гостей.
— Мама? — вырвалось у нее, и она тут же почувствовала, как звук собственного голоса прозвучал неестественно высоко. — Мы же не договаривались…
— Я знаю, родная, — Анна Викторовна перебила ее, уже снимая пальто и не глядя, протягивая его Марине, будто служанке. — Но после всего, что случилось… одной в том доме невыносимо. Решила, что пора навестить сына. Хоть ненадолго.
«Ненадолго». Это слово повисло в воздухе, густое и обманчивое, как паутина. Алексей, избегая взгляда жены, помог матери раздеться.
— Да, Мариш, мама погостит у нас недельку, другую, — сказал он, целуя ее в щеку мимоходом. — Пока придет в себя. Ей тяжело одной.
Марина молча взяла пальто, тяжелое, из добротной шерсти, и повесила его, чувствуя, как от него пахнет чужим, старомодным одеколоном и затхлостью нежилого помещения. Идиллия вечера была безвозвратно разрушена. Анна Викторовна прошла в гостиную, ее жесткие каблуки отчетливо стучали по ламинату. Она не села, а продолжала стоять посреди комнаты, медленно поворачивая голову.
— У вас очень… жилой вид, — произнесла она наконец, и Марина не могла понять, комплимент это или упрек.
— Это потому, что мы здесь живем, — не удержалась она, но сказала это тихо, больше для себя.
Вечерний чай пили в натянутой тишине. Алексей пытался рассказывать о работе, но его рассказ был скомканным и нервным. Анна Викторовна сидела с прямой спиной, поправляя складки на своей юбке, и ее взгляд, холодный и оценивающий, блуждал по стенам, по книжным полкам, по фотографиям.
— У вас просторно, — заметила она, отпивая маленький глоток из чашки. — И ремонт неплохой. Совсем мой домик в деревне напоминает. Только тот сейчас, конечно, пустует, ветшает… Мужа нет, одной не управиться. Жалко, столько сил мы с отцом в него вложили.
Она произнесла это с театральным вздохом, глядя прямо на Алексея. Тот опустил глаза в свою чашку, словно надеясь найти на дне ответ.
— Да, жалко, — пробормотал он.
Марина сжала пальцы под столом. Деревня. Этот пресловутый дачный дом, который они с мужем купили у родителей Алексея несколько лет назад, почти за бесценок, чтобы помочь им с деньгами. Родителям тогда он был уже не нужен, они перестали ездить. Теперь же, после смерти отца, он внезапно стал «родовым гнездом», в которое было вложено столько сил. Она посмотрела на мужа, пытаясь поймать его взгляд, передать ему свое смятение, свою тревогу.
Но Алексей упорно смотрел в окно, на темнеющее небо. Он отгораживался. Как всегда. И в этот момент Марина с холодной ясностью поняла: неделя не закончится. Эта женщина пришла не «погостить». Она пришла проверять. И ее взгляд, скользящий по их дому, говорил гораздо больше, чем слова. Он говорил: «Это все когда-то будет моим. Вернее, моего сына. А значит, и моим».
Неделя растянулась в подобии душного, безветренного дня. Анна Викторовна не просто поселилась в гостевой комнате — она вписалась в жизнь дома, как старая, кривая полка, которую нельзя ни убрать, ни сломать, не нарушив хрупкого равновесия. Она вставала раньше всех, и первый звук, который слышала Марина, — это был мерный, настойчивый стук ее каблуков по кухонному полу. К моменту, когда Марина выходила заваривать кофе, все уже было вымыто, вытерто насухо, а баночки со специями стояли в идеальном, чужом порядке.
— Я просто хочу помочь, родная, — говорила Анна Викторовна, забирая из рук Марины сковородку. — Ты же и так устаешь. А я привыкла к порядку. Без него — как без рук.
Это «помощь» была тихим захватом территории. Марина не могла найти свой любимый крем, пока не обнаружила его в дальней тумбочке в ванной — «он же должен стоять ровно, по линеечке». Книги на тумбочке у кровати были аккуратно сложены в стопку и накрыты салфеткой. Ее домашний халат, обычно висевший на крючке, был убран в шкаф.Но главное поле битвы пролегало вокруг Софийки. Бабушка взяла над ней шефство с самого утра.
— Ой, какая каша невкусная у мамы получилась, — слышала Марина из-за двери детской, замирая с мокрой чашкой в руках. — Бабушка тебе сейчас сделает правильную, с вареньицем.
Однажды, вернувшись с работы раньше обычного, Марина застала сцену, от которой у нее похолодело внутри. Анна Викторовна сидела на диване, укачивая на руках уже одетую для прогулки Софийку, и нараспев приговаривала:
— Кто у нас самая любимая? Кто самая главная? Бабушка самая главная, да? Мама на работе, а бабушка — вот она, самая родная.
Девочка доверчиво прижималась к ее плечу. Марина, не сказав ни слова, развернулась и вышла в прихожую, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы. Это было уже не вмешательство. Это была война за ее ребенка. Вечером она наконец прорвалась через заслон его отчужденности.
— Леш, мы должны поговорить. Твоя мама… Она ведет себя не как гость. Она устанавливает здесь свои правила. А сегодня я слышала, как она настраивает Софию против меня.
Алексей, уставший, смотрел в экран ноутбука, отгораживаясь от нее этим мерцающим щитом.
— Мариш, не придумывай, — он вздохнул, не отрывая взгляда от таблиц. — Она просто старая женщина, которая хочет почувствовать себя нужной. Ей одиноко. И она очень скучает по отцу. Просто прояви понимание.
— Понимание? — голос Марины задрожал. — Она перекладывает все мои вещи, учит мою дочь, что я «невкусно» готовлю! Какое еще понимание? Она здесь хозяйка, а я — так, прислуга!
— Ты преувеличиваешь! — он резко захлопнул крышку ноутбука. — Она моя мать! Она прожила тяжелую жизнь. Мы не можем выставить ее за дверь только потому, что тебе не нравится, как она складывает твои книги!
— Речь не о книгах, Алексей! Речь о моем доме! О моей семье!
Но он уже вставал, отворачивался, уходя в ванную.
— У меня завтра важное совещание. Я не могу сейчас. Поговорим как-нибудь в другой раз.
«Как-нибудь в другой раз». Его коронная фраза. Фраза, которая оставляла ее один на один с растущим, как снежный ком, возмущением.
И вот, спустя три недели этого немого кошмара, случилось то, что стало последней соломинкой. Марина искала зарядное устройство для телефона. Обычно оно болталось в ящике прикроватной тумбочки. Его там не было. Она заглянула в гостиную, на кухню. Нигде. В отчаянии она зашла в комнату к Анне Викторовне.. Комната была вылизана до стерильности. На тумбочке лежала Библия, рядом — пара фотографий в рамках. И одна, большая, в серебряной оправе, привлекла ее внимание.
На ней был молодой Алексей с отцом на фоне того самого дачного дома. Марина потянулась к фотографии, и из-за рамы выпал сложенный листок бумаги. Чек из магазина? Она подняла его и развернула.. Это была распечатка смс-переписки между Анной Викторовной и ее дочерью, сестрой Алексея. Сообщения были свежими, сегодняшними.
«Здесь все нормально, — писала Анна Викторовна. — Квартира отличная, просторная. Алексею так проще, он же как безрукий без меня. Не может даже гвоздь вбить, все на ней держится. А та его… ну, ты понимаешь. Хозяйка так себе. Но я все под контролем. Скоро и до дачи доберемся. Надо будет Алексея уговорить, чтобы все оформил как следует. Он мой, он меня слушает».
Марина стояла, вжимаясь спиной в косяк двери, и перечитывала эти строки снова и снова. «Та его». «Хозяйка так себе». «Он мой, он меня слушает». Воздух в комнате стал густым и тяжелым, им невозможно было дышать. Это была не просто неприязнь. Это был план. Холодный, расчетливый план по устранению ее из собственной жизни. И ее муж, ее Алексей, был лишь пешкой в руках своей матери. Пешкой, которая даже не подозревала, что ей управляют.
Тот смятый листок с распечаткой Марина спрятала в самую глубь своего ящика с бельем. Он обжегал ей руки, как раскаленный уголь. Теперь каждое слово, каждый взгляд Анны Викторовны она воспринимала через призму этого холодного, расчетливого плана. «Он мой, он меня слушает». Эти слова отдавались в ней глухим, болезненным эхом. Она пыталась говорить с Алексеем еще раз, более спокойно, уже зная правду.
— Леш, мне кажется, твоей маме стало лучше. Может, ей пора возвращаться в свою деревню? Ей же там спокойнее.
Он смотрел на нее устало, будто она говорила на непонятном языке.
— Мариш, опять ты за свое? Оставь. Ей хорошо с нами. С Софийкой она возится, тебе помогает. Что тебе стоит потерпеть еще немного?
— Помогает? — Марина сглотнула ком в горле. — Ты действительно этого не видишь?
— Вижу, что ты становишься истеричной, — резко бросил он и ушел в гостиную, к телевизору.
Ее отрезали. Сделали нервной, неадекватной женой, которая ревнует мужа к его же матери. Игра была тонкой, и Анна Викторовна вела ее в совершенстве. Конфликт, который все ждал, назрел там, где Марина была наиболее уязвима — вокруг дочки. В тот вечер Софийка, уставшая и капризная, не хотела есть кашу. Она капризничала, отворачивалась, и когда Марина, сама на взводе, попыталась настойчивее предложить ей ложку, девочка резко дернула рукой.
Чашка с теплым чаем опрокинулась, и коричневая лужа растеклась по новому скатерти, заливая колени Анны Викторовны. Все произошло за секунду. Испуганный плач Софийки. Вскрик Марины. И ледяная тишина со стороны свекрови. Анна Викторовна медленно встала. Лицо ее было белым от бешенства, губы поджаты в тонкую ниточку. Казалось, ее корежило от того, что на нее, такую чистоплотную и правильную, посмели пролить чай.
— Ах ты… невоспитанная девчонка! — прошипела она, и ее голос, низкий и дребезжащий, прозвучал страшнее любого крика.
Марина бросилась к дочери, чтобы утешить, но замерла на полпути. Анна Викторовна, не глядя на нее, резко схватила свою старую, резную трость, прислоненную к буфету. Та самая трость, с которой она не расставалась со смерти мужа, — тяжелая, темного дерева, с набалдашником в виде головы собаки.
— Вот я тебя сейчас научу, как бабушку уважать! — ее голос сорвался на визг.
И она замахнулась. Замахнулась этой дубовой палкой на трехлетнюю девочку, которая, рыдая, прижималась к материной груди. Время для Марины остановилось. Она не думала. Не анализировала. Сработал древний, животный инстинкт. Инстинкт защиты своего детеныша. Она рванулась вперед, между тростью и Софийкой. Рука ее сама выбросилась вперед и с такой силой вцепилась в холодное дерево, что костяшки пальцев побелели. Трость замерла в воздухе, всего в сантиметре от ее плеча. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями ребенка. Марина, тяжело дыша, смотрела в глаза свекрови. И в этих глазах она не увидела ни раскаяния, ни испуга. Лишь чистую, незамутненную ненависть.
— Отдайте, — прохрипела Анна Викторовна, пытаясь выдернуть трость.
Но Марина не отпускала. Она чувствовала, как по ее спине бегут мурашки, а внутри все сжимается в тугой, раскаленный ком.
— Вы… вы посмели замахнуться на моего ребенка? — ее собственный голос прозвучал чужим, низким и звенящим, как натянутая струна.
— Я воспитываю ее, раз вы не в состоянии! — крикнула свекровь.
И тут что-то в Марине окончательно порвалось. Все накопленные недели унижений, пренебрежения, тайных интриг и вот теперь — этот удар, этот страшный замах над ее дочерью — вырвалось наружу единым, сокрушительным потоком. Она с силой вырвала трость из ослабевших пальцев старухи и швырнула ее в угол. Грохот от удара дерева о стену прокатился по квартире.
— Вон, — тихо сказала Марина. — Сию же секунду. Вон из моего дома.
Анна Викторовна отшатнулась, ее глаза расширились от неожиданности. Она не ожидала такого.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать? Я здесь хозяйка! Я мать твоего мужа!
— Если еще раз твоя мать замахнется на меня или на моего ребенка, я подам на развод! — закричала Марина, и в ее крике была вся ее боль, все отчаяние. — Я сказала, вон! Немедленно!
Она схватила свекровь за локоть и, не слушая ее возмущенных воплей, потащила к входной двери. Та сопротивлялась, цеплялась за косяк, но ярость Марины придавала ей силы. Она распахнула дверь и буквально вытолкала Анну Викторовну в темный подъезд.
— Как ты смеешь! Алексей! Алексей, она меня выгоняет! — визжала та из-за двери.
Марина с силой захлопнула дверь, повернула ключ и прислонилась к ней спиной, вся дрожа, как в лихорадке. Сердце колотилось где-то в горле. В прихожей стояла оглушительная тишина, и только из гостиной доносился испуганный плач Софийки. И тут из гостиной же появился Алексей. Он стоял с лицом, вытянутым от шока, и смотрел на жену, будто видел ее впервые.
— Ты… ты вышвырнула на улицу мою мать? — прошептал он, и в его глазах читалось неподдельное ужас. — Ты сумасшедшая?
В его взгляде не было ни капли поддержки, ни попытки понять. Только осуждение. И в этот момент Марина поняла — битва за мужа была проиграна, даже не успев начаться.
Она стояла, прислонившись к двери, вся дрожа, как в лихорадке. В ушах звенело, а в груди будто разбили стеклянный шар, и осколки впивались в самое сердце. Плач Софийки доносился из гостиной, но Марина на мгновение онемела, не в силах пошевелиться.
— Ты… ты вышвырнула на улицу мою мать? — повторил Алексей, и его шепот превратился в громкий, дрожащий от неверия голос. — Ты сумасшедшая? Что ты наделала!
Он оттолкнул ее от двери, рывком повернул ключ и распахнул ее. На пороге, прислонившись к стене, стояла Анна Викторовна. Она рыдала, но это были не тихие слезы, а театральные, громкие всхлипы. Увидев сына, она заломила руки.
— Сыночек! Родной мой! Она… она набросилась на меня, как бешеная! Схватила за руки, вытолкала, как последнюю тварь! Хотела тростью меня ударить!
Ложь была настолько чудовищной и наглой, что у Марины перехватило дыхание.
— Я… я хотела ее ударить? — она с труда выговорила слова, глядя на мужа. — Ты же видел! Ты слышал! Она замахнулась на нашу дочь! На Софию!
— Я ничего не видел! — крикнул Алексей, обнимая свою рыдающую мать и вводя ее обратно в квартиру. — Я слышал только твой дикий крик! И видел, как ты вышвыриваешь мою мать на улицу! Ночью!
— Она замахнулась на ребенка тростью! — закричала Марина, и ее голос сорвался. Внутри все горело. — Тростью, Алексей! Понимаешь? Она могла покалечить ее!
— Ой, что ты выдумываешь! — всхлипывала Анна Викторовна, пряча лицо в плече сына. — Я просто хотела поправить трость, она упала… А она как накинулась! Дикарка!
Алексей смотрел на Марину пылающим, полным ненависти взглядом. В его глазах она читала только одно — он верит матери. Верит ее театральным слезам, ее лжи. Ее правда, ее материнский ужас ничего для него не значили.
— Собирай вещи, мама, — тихо, но очень четко сказал он, не отрывая взгляда от жены. — Мы едем. Сейчас же.
— Куда? — выдохнула Марина.
— Это не твое дело. Ты добилась своего. Ты выгнала ее. Но я не оставлю ее одну. Поедем в деревню, к сестре.
Он повел мать в ее комнату, оставив Марину одну в прихожей. Та медленно соскользнула по стене на пол. Из гостиной доносился испуганный плач Софийки. Она подползла к дочери, обняла ее, прижала к себе. Девочка вся дрожала.
— Мамочка, баба злая? — всхлипывала она.
— Да, родная, баба сейчас уедет, — шептала Марина, гладя ее по волосам и понимая, что уезжает не только баба. Уезжает ее муж. Уезжает та жизнь, которую она знала.
Вскоре из комнаты вышел Алексей. Он тащил чемодан матери и свою дорожную сумку, набитую на скорую руку.
— И ты тоже? — спросила Марина, все еще сидя на полу. В ее голосе не было ни злости, только пустота и леденящий ужас.
— А что ты хотела? — он остановился над ней, и его лицо было искажено гримасой гнева и боли. — Ты выгнала мою мать. Ты перешла черту. После такого… я не могу оставаться с тобой.
— Со мной? — она покачала головой. — Алексей, это наш дом. Это наша семья. Ты выбираешь ее? Сейчас, вот так, просто уезжаешь?
— Ты сама все решила за меня, — бросил он и направился к двери.
Анна Викторовна, уже в пальто, с торжествующим и одновременно оскорбленным выражением лица, прошла за ним. На пороге она обернулась и бросила на Марину долгий, полный ненависти взгляд. В нем не было ни капли слез. Была только холодная, жестокая победа. Дверь захлопнулась. Тишина, которая воцарилась в квартире, была оглушительной.
Она давила на уши, тяжелая и безжизненная. Марина сидела на холодном полу в прихожей, прижимая к себе дочь, и смотрела на закрытую дверь. Она не плакала. Слез не было. Было только ощущение полного крушения. Он ушел. Ее муж, человек, которого она любила, с которым строила семью, просто взял и ушел, поверив самой чудовищной лжи. И оставил ее одну посреди руин их общего дома.
Следующие дни растягивались в однообразную, серую полосу. Тишина в квартире стала давящей, звенящей. Каждый скрип половицы, каждый шорох за стеной заставлял Марину вздрагивать и прислушиваться — не он ли? Но дверь не открывалась. Телефон молчал. Она двигалась по дому как тень, выполняя привычные действия на автомате: накормить Софийку, уложить спать, убрать игрушки. Взгляд ее цеплялся за его тапочки у дивана, за забытую на зарядке электрическую бритву, за чашку с надоедливым надписью «Лучшему папе». Каждая вещь была иглой, вонзающейся в незаживающую рану.
Софийка постоянно спрашивала:
—Папа приехал?
Сначала Марина пыталась объяснить, что папа уехал по делам. Но однажды ночью девочка разбудила ее испуганным криком:
—Мама, баба не будет меня бить?
И Марина поняла— враг не уехал. Он поселился здесь, в страхах ее ребенка.
На третий день вечером раздался звонок. Сердце екнуло — Алексей! Но на экране светилось не его имя, а «Свекровь». Вернее, сестра Алексея, Ольга.
—Здравствуй, Марина, — голос ее был холодным и ровным, как лезвие ножа. — Поздравляю, ты добилась своего. Выгнала старуху-мать и довела брата до ручки. Он в ужасном состоянии.
—Я его не выгоняла, Ольга. Он сам ушел. И я никого не доводила. Твоя мама…
—Не смей про маму говорить! — голос Ольги вспыхнул яростью. — Я все знаю! Ты наброилась на нее с кулаками, вышвырнула на улицу! Ты — стервь! И знай, Алексей теперь все видит. Он понял, на что ты способна. Думаешь, он вернется к такой? Мечтать!
Марина не стала спорить. Что она могла противопоставить этой выверенной лжи? Она просто положила трубку, ощущая во рту горький привкус бессилия. Они уже создали свою версию событий, в которой она — исчадие ада, а они — невинные жертвы.
Наутро, выходя с Софийкой в садик, она столкнулась в лифте с соседкой с первого этажка, Валентиной Петровной, пожилой, но не по-свекровски злой, а скорее уставшей от жизни женщиной.
— Дочка, а где твой-то? — спросила она, придерживая дверь. — Не вижу его давно.
Марина, не в силах лгать, опустила глаза.
—Уехал. К матери.
Валентина Петровна покачала головой, внимательно глядя на ее осунувшееся лицо.
—Эх… Матери. Они ведь разные бывают. Моя, царство ей небесное, до последнего дня мной командовала. А твоя свекровушка… та еще бабенка.
Они вышли из подъезда. Валентина Петровна вдруг вздохнула.
—Она ко мне как-то заходила, пока тебя не было. Чаю попить. Так хвасталась… Говорит, мой сынок скоро тот дачный дом в деревне как следует оформит. Мы его продадим — там сейчас земли дорого берут — и две шикарные квартиры купим. Мне — одну, им с Леной — другую. А эту вашу, говорит, ипотечную, сдадим или продадим. Расчетливо она у тебя, дочка. Очень расчетливо.
Марина замерла на месте, будто ее окатили ледяной водой. Все кусочки пазла, наконец, сошлись. Дачный дом. Его нужно было «оформить как следует». Алексей был прописан в их квартире, а тот дом был куплен, когда он еще не был женат, и юридически мог считаться его личной собственностью, подаренной родителями. Если его продать и вырученные деньги вложить в новое жилье, полученное уже после брака… Ее доля, ее вклад в нашу общую квартиру, ее годы выплат по ипотеке — все это растворялось в хитрой схеме. Ее не просто выживали из семьи. Ее планировали обокрасть. Оставить с ребенком на руках и без гроша. Жадность. Холодная, бездушная жадность. Это было страшнее любой ненависти.
— Спасибо вам, Валентина Петровна, — тихо, но очень четко сказала Марина. — Большое спасибо.
Она взяла за руку Софийку и пошла к садику, не видя дороги перед собой. Внутри нее, сменив отчаяние, поднималась новая, холодная и твердая волна. Волна ясности. Она больше не была обманутой женой. Она стала противником в войне, правила которой ей, наконец, стали понятны. И она не собиралась сдаваться.
Прошло десять дней. Десять дней тяжелого, давящего одиночества. Марина научилась жить в новой реальности, где каждый день был битвой за самообладание. Она перестала плакать. Слезы высохли, уступив место холодной, расчетливой ярости. Она собирала документы, консультировалась с юристом, готовилась к худшему. И вот он вернулся. Ключ повернулся в замке поздно вечером. Марина сидела на кухне с чашкой остывшего чая и не шелохнулась. Она слышала, как он снимает обувь, как тяжело дышит, как несмело проходит в прихожую. Он вошел на кухню. Выглядел уставшим, постаревшим. Под глазами были темные круги, щетина покрывала щеки. Он стоял и молча смотрел на нее, а она подняла на него спокойный, почти отрешенный взгляд.
— Я привез вещи, — глухо произнес он. — И поговорить.
— Говори, — ответила Марина, не предлагая сесть.
— Я не могу простить того, что случилось, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Ты перешла все границы. Но… я готов обсуждать условия. Условия развода и раздела.
Слово «раздел» он произнес с особой, деловой четкостью. Сердце Марины сжалось, но лицо осталось неподвижным.
— Какие условия? — спросила она так же ровно.
— Мы продаем эту квартиру, — он сделал паузу, ожидая ее реакции. Не дождавшись, продолжил. — Деньги делим. Я заберу свою часть, плюс выручку от дачного дома. Он, как ты знаешь, мой. Мама права, его пора продавать. На эти деньги я куплю две квартиры. Одну — маме, она свое отработала. Вторую… себе. Тебе хватит твоей доли от этой, чтобы снять что-то или сделать первоначальный взнос.
Он выложил это как отрепетированную речь. Чистый, бездушный расчет. План, услышанный ею от соседки, теперь звучал из его уст. Марина медленно поднялась из-за стола. Она подошла к кухонному шкафу, открыла нижний ящик и достала оттуда сложенный листок бумаги. Тот самый.
— «Он мой, он меня слушает», — тихо, но внятно прочла она вслух первую строчку из переписки его матери и сестры.
Алексей нахмурился.
—Что это? Что ты несешь?
— Это, дорогой мой, твой бизнес-план, — она положила листок на стол перед ним. — Тот самый, который твоя мать и твоя сестра обсуждали, пока ты преданно смотрел им в рот. Прочти. Особенно часть про «ту его» и про то, что «хозяйка так себе». И самое главное — про то, как тебя уговорить «все оформить как следует».
Он нехотя взял листок. Марина видела, как он сначала просто скользит по строчкам, потом его взгляд становится пристальнее. Он перечитал еще раз. Щеки его покрылись нездоровым румянцем. Рука, державшая бумагу, задрожала.
— Это… это бред. Где ты это взяла? — его голос срывался. — Ты подделала!
— Она сама выронила это у себя в комнате. В день, когда замахнулась на нашу дочь. Ты думаешь, я просто так взбесилась? Они не просто настраивали тебя против меня. Они планировали тебя обокрасть. Вернее, ограбить нас обоих, оставив меня с ребенком на улице, а тебя — с двумя квартирами, одна из которых была бы куплена на деньги от продажи нашего общего дома! Ты был для них просто инструментом, Алексей! Пешкой!
Он молчал, уставившись в распечатку. Дрожь перешла с руки на все тело. Он медленно опустился на стул, будто у него подкосились ноги.
— Не может быть… — прошептал он. — Мама… она не могла… Она говорила, мы просто обеспечим ее старость…
— Обеспечили бы за счет меня и твоей дочери! — голос Марины впервые за вечер сорвался. — Ты слепой! Они тебя использовали! А когда я попыталась защитить наш дом и нашего ребенка, ты назвал меня сумасшедшей и ушел к ним! Ты поверил им, а не мне!
Он поднял на нее глаза. И впервые за долгие недели она увидела в них не злость, не упрек, а настоящий, животный ужас. Ужас осознания.
— Они… они столько лет… — он бессильно провел рукой по лицу. — Отец… он всегда говорил, что мать — святой человек. Что она все для нас…
— Святой человек не бьет детей тростью и не строит козни за спиной у сына, — холодно отрезала Марина.
Алексей сидел, сгорбившись, глядя в одинокаю чашку на столе. Вся его уверенность, вся правота рухнули в одно мгновение, рассыпались в прах перед доказательствами самого гнусного обмана. Он был не рыцарем, защищающим мать. Он был марионеткой в ее жестоких руках. И этот стыд, эта боль от предательства самых близких людей, были страшнее любого гнева.
Он сидел за кухонным столом, сгорбившись, и вдавливал в пепельницу несуществующую сигарету. Его плечи тряслись, но слез не было — лишь сухая, беззвучная икота, выворачивающая душу наизнанку. Марина молча наблюдала за ним, чувствуя странную смесь жалости и отстраненности. Пролистать годы жизни и увидеть, что они были построены на лжи, — это было выше ее сил.
— Что же теперь делать? — его голос прозвучал глухо, почти детски-беспомощно. — Куда идти?
— Решай сам, Алексей, — тихо сказала она. — Но сначала поговори с ней. Выслушай. А потом решай, кто здесь твоя семья.
На следующее утро он уехал, не заходя в спальню к спящей Софийке. Марина не стала его останавливать. Это был его крест, его путь через кромешную тьму предательства. Он вернулся только под вечер. Вошел, не снимая куртки, и опустился на стул в прихожей. Лицо его было серым, глаза пустыми.
— Ну? — спросила Марина, останавливаясь напротив.
— Я позвонил Ольге, — начал он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Сказал, что знаю все. Про дачу, про их план. Она сначала отнекивалась, потом кричала, что я неблагодарный, что мама всю жизнь на меня положила… Потом соединила с матерью.
Он замолчал, сжав кулаки.
— Она не стала отрицать. Сказала: «Я всю жизнь ради вас! А теперь ты меня выбрасываешь, как старую ветошь? Мы с отцом этот дом для тебя строили! А она, эта твоя, пришла и все отняла!». И ты знаешь… в ее голосе не было раскаяния. Только злость. На тебя. На меня. На весь мир, который не захотел крутиться вокруг нее.
Он поднял на Марину мокрые от слез глаза.
— Она сказала, что я ей больше не сын.
В этих словах был весь ужас его прозрения. Его отринули, как только он перестал быть послушной марионеткой.
— Ты ей сын, — поправила его Марина. — Просто теперь ты стал взрослым. А ей нужен был вечный ребенок, которым можно управлять.
Он снял куртку, тяжело прошел в гостиную и сел на диван, глядя перед собой.
— Я не поеду туда больше. Никогда. И о даче можешь не беспокоиться — я оформлю дарственную на Софию. Пусть это будет ее, когда вырастет. Чтобы ни у кого не было соблазна.
Это был не просто жест. Это был акт отречения, проведения черты.
— А что… с нами? — осторожно спросила Марина.
Он долго смотрел на нее, и в его взгляде была пропасть боли и стыда.
— Я не имею права тебя ни о чем просить. Я предал тебя, когда поверил им, а не тебе. Я оставил тебя одну с ребенком. Я не знаю, можно ли это простить.
— Нет, — тихо ответила Марина. — Нельзя. Простить такое сразу — нельзя.
Он кивнул, принимая этот приговор.
— Но я готова попробовать это пережить, — продолжила она. — Если ты поймешь одну вещь. Это не твой дом и не мой.
Она подошла к нему и села рядом, глядя прямо в его воспаленные глаза.
— Это НАШ дом. И защищать мы его будем вместе. От всех. От твоей матери, от сестры, от всего мира. Если ты готов к этому, оставайся. Если нет — уходи сейчас, и я подам на развод.
В комнате повисла тишина. Он смотрел на нее, и сквозь боль и отчаяние в его взгляде медленно проступало что-то новое — решимость. Та самая, которой ему так не хватало.
— Я остаюсь, — прошептал он. — Я буду защищать. Тебя и Софию. Всегда.
Он потянулся к ней, и она не отстранилась. Он обнял ее, прижался лицом к ее плечу, и наконец его тело содрогнулось от тихих, исцеляющих рыданий. Она гладила его по волосам, глядя в окно, где зажигались вечерние огни. Они сидели так долго, двое взрослых, израненных людей, у края пропасти, в которую едва не рухнули.
Впереди были трудные разговоры, долгое восстановление доверия, визиты к психологу и, возможно, судебные тяжбы. Но впервые за многие недели в доме снова пахло не войной, а миром. Хрупким, выстраданным, но миром. И когда из спальни послышался сонный позыв дочки, они поднялись навстречу ей вместе.