Галина услышала это случайно. Она стояла в коридоре, снимая сапоги, когда из кухни донёсся голос Виталия. Он говорил тихо, почти шёпотом, но стены их хрущёвки были настолько тонкими, что шёпот слышался лучше крика.
— Мам, я всё улажу. Дай мне две недели. Я переведу деньги, и вопрос будет закрыт.
Галина застыла с сапогом в руке. Левый, красно-коричневый, со стертым носком. Она смотрела на эту потертость и не могла пошевелиться.
— Да, мам. Гале скажу потом. Когда всё уже будет сделано. Так будет проще.
Она поставила сапог на полку. Медленно, чтобы не шуметь. Повесила пальто, зашла в ванную и открыла воду. Её руки были ледяные, хотя на улице было три градуса выше нуля.
Эту квартиру они купили семь лет назад. Однокомнатная, на четвертом этаже, окна выходят во двор, где летом орут коты, а зимой дворник скребёт лопатой асфальт так рано, что Галина просыпалась в шесть. Покупали вместе: она вложила материнский капитал и деньги от продажи бабушкиной комнаты в коммуналке, Виталий — то, что накопил за три года работы на складе.
Квартиру оформили на его имя.
Так посоветовала свекровь, Зинаида Павловна.
— Мужчина должен быть главой семьи, — сказала она. — А ты, Галочка, будь умницей и не лезь в бумаги.
И Галина не вмешивалась.
Ей было двадцать девять, она была на шестом месяце беременности и хотела дом, а не войну.
Обои в спальне она клеила сама, когда уже была на восьмом месяце. Виталий был на работе. Зинаида Павловна пришла, посмотрела на её живот, потом на стремянку.
— Тебе надо полежать.
— Уже полежала. Обои сами себя не поклеят.
Свекровь поджала губы и пошла пить чай. Она всегда поджимала губы так, что верхняя почти исчезала. Тонкая полоска вместо рта.
Галина потом еще сотни раз увидит это выражение, и каждый раз у нее внутри что-то сжималось, будто крышку на банке завинчивали.
Первые три года всё было хорошо.
Или казалось хорошим, потому что Галина тогда ещё не умела распознавать разницу.
Виталий работал. Она сидела дома с Тёмой, потом устроилась на полставки в регистратуру поликлиники. Зарплата была маленькая, но хватало на подгузники и творожки.
Виталий зарабатывал больше.
И это знали все.
На каждой встрече Зинаида Павловна напоминала:
— Витя тебя содержит. Цени это.
Галина кивала.
В те годы она часто кивала.
На работе кивала, когда заведующая просила остаться сверхурочно бесплатно. Дома кивала, когда Виталий переключал канал без спроса. У свекрови кивала, пока Зинаида Павловна переставляла специи на кухне и говорила:
«Не так. Кто тебя учил готовить?»
Тёма рос.
Он пошёл сначала в детский сад, потом в школу. Маленький, с торчащими ушами, с отцовскими карими глазами и упрямым подбородком матери. Он любил рисовать машины на обоях в коридоре, и Галина не ругала его.
Пусть рисует.
Всё равно обои были старые.
Потом начались разговоры о квартире.
Зинаида Павловна подняла этот вопрос одной весной за воскресным обедом. Она пришла с пирогом и папкой.
«Витя, я тут подумала. Квартира оформлена на тебя, и если, не дай бог, что-то случится, Галина может…»
Она не закончила фразу.
Но Галина поняла.
«Может» означало — может отсудить, забрать, выгнать.
«Мам, не сейчас», — сказал Виталий, отодвигая тарелку.
«А когда? Когда уже будет поздно?»
Галина резала пирог. Нож шёл ровно, вырезая одинаковые куски. Её руки не дрожали. Она просто резала пирог и слушала, как свекровь объясняла сыну, почему его жена — угроза.
«Зинаида Павловна, пирог очень вкусный», — сказала она. — «С яблоками?»
«Яблоки с корицей. В общем, Витя, я поговорила с нотариусом…»
Виталий посмотрел на Галину.
Она улыбнулась.
Он отвёл взгляд.
После обеда свекровь оставила папку на холодильнике.
Галина видела её каждый раз, когда доставала молоко.
Бежевая папка с резинкой.
Она не открывала её.
Не потому что боялась.
Она просто ждала.
Разговоры стали постоянными.
Зинаида Павловна звонила Виталию каждую ночь в девять. Галина знала точное время, потому что он всегда уходил в прихожую, прикрывал дверь и говорил вполголоса.
Раньше он так не делал.
Раньше он разговаривал при ней, громко, смеялся.
Теперь он закрывал дверь.
Она не подслушивала.
По крайней мере, не нарочно.
Но квартира была маленькая, и хрущёвские стены пропускали всё. Она улавливала обрывки:
«документы», «нотариус», «дарственная», «Мам, я понял.»
Однажды вечером, пока Виталий был в душе, его телефон загудел на тумбочке.
Галина не собиралась смотреть.
Но экран сам загорелся, и над обоями появился сообщение от «Мамы»:
«Витенька, я записала тебя к нотариусу на 15-е. Дарственная. Всё будет хорошо, сынок.»
Галина прочитала это.
Экран погас.
Она легла на свою сторону кровати и закрыла глаза.
Сон не приходил.
Она считала трещины на потолке.
Их было семь.
Одна тянулась от люстры к углу, как река на карте.
Тёма когда-то сказал, что она похожа на пиратскую карту.
Тогда она смеялась.
Теперь — нет.
Утром она позвонила Рите.
Рита была не совсем подругой.
Она была коллегой из клиники, пять лет назад прошла через развод и знала всё о бумагах, судах и нотариусах.
У неё были короткие чёрные волосы, привычка щёлкать ручкой и фраза, которую она повторяла как мантру:
«Пока ты молчишь, кто-то уже оформляет бумаги.»
«Рита, мне нужен совет.»
«Юридический?»
«Житейский.»
Рита на секунду замолчала.
— Приходи. Я здесь сегодня до двух.
Галина пришла во время обеда.
Рита сидела за стойкой регистрации, жевала морковь и слушала.
Она умела слушать, не перебивая, постукивая ручкой в такт.
— Понятно, — сказала она, когда Галина закончила. — Квартира оформлена на мужа. Ты внесла материнский капитал и деньги от комнаты бабушки. Ребенок там прописан?
— Да. И я тоже.
— Ваш брак официально зарегистрирован?
— Семь лет.
— Материнский капитал использовался для покупки квартиры?
— Да. Мы подписали обязательство выделить доли мне и Тёме. Но доли так и не выделили.
Рита перестала щёлкать ручкой.
— Галя, ты понимаешь, что это нарушение? Он был обязан выделить доли в течение шести месяцев после снятия обременения.
— Понимаю. Теперь понимаю.
— А если он сейчас оформит квартиру на маму без выделения долей…
— Это можно оспорить?
— Можно остановить до того, как это случится.
Рита вынула из ящика визитку.
Белая, с синими буквами.
Адвокат по семейным делам.
— Позвони ей сегодня. Не завтра.
Адвоката звали Елена Сергеевна.
Ей было за пятьдесят, она носила очки на цепочке и говорила так, будто диктует протокол: чётко, без лишних слов.
— Ситуация проста. Материнский капитал использован для покупки, обязательство выделить доли подписано, но не выполнено. Ваш муж не имеет права распоряжаться квартирой, не выделив доли вам и ребёнку. Договор дарения, заключённый без этого, может быть признан недействительным. Но лучше не доводить до этого.
— Что мне делать?
— Подайте заявление в Росреестр о запрете регистрационных действий с квартирой без вашего согласия. Одновременно подайте иск о выделе долей.
Галина сидела в офисе, пахнущем кофе и бумагой.
За окном моросил дождь, капли медленно скатывались по стеклу, будто и они не торопились.
— Елена Сергеевна, а если он узнает?
— А если вы ничего не сделаете, и он успеет оформить дарственную?
Галина кивнула.
Но теперь это был другой кивок.
Не покорный.
Решительный.
Три дня она собирала документы.
Тихо и осторожно, будто шпион в собственном доме.
Копия свидетельства о браке попала в её сумку.
Копия свидетельства о рождении Тёмы.
Договор купли-продажи квартиры, который она нашла в нижнем ящике комода под стопкой старых журналов.
Нотариальное обязательство о выделении долей.
Квитанции, подтверждающие оплату материнского капитала.
Она носила всё это в папке из коричнево-красной кожи, купленной в магазине канцтоваров за углом.
Такого же цвета, как её сапоги.
Почему-то это казалось важным.
Виталий ничего не заметил.
Он приходил домой в семь, ужинал, смотрел телевизор и ложился спать.
Вечерами он разговаривал с матерью за закрытой дверью.
Галина больше не слушала.
Ей не нужно было.
Она уже знала дату.
Пятнадцатое.
Оставалось восемь дней.
Никто на работе ничего не заметил.
Галина улыбалась пациентам, выдавала талоны, заполняла журнал.
Иногда Рита смотрела с соседнего стола, но вопросов не задавала.
Она знала, когда не стоит задавать вопросы, если видела, что человек справляется.
Вечером двенадцатого Галина подала заявление в Росреестр.
Электронно, через портал госуслуг.
Запрет на регистрационные действия с квартирой без её личного присутствия.
Елена Сергеевна по телефону проверила формулировку и сказала:
«Хорошо. Теперь иск».
Иск подали тринадцатого.
В нем запрашивалось выделение долей в общей собственности на квартиру, купленную на средства материнского капитала.
Галина подписала бумаги на приёмной в суде чужой служебной ручкой, крышка от которой была привязана к верёвочке.
Она написала свою фамилию и почувствовала, как пальцы расслабились.
Как будто они наконец-то что-то отпустили.
На улице было холодно.
Ноябрь. Мелкий дождь. Ветер бил в лицо.
Она купила кофе в автомате у метро.
Горький, неприятный кофе в бумажном стаканчике.
И выпила до конца, стоя под навесом, пока вода стекала по ступенькам.
Пятнадцатое пришло быстро.
Утром пятнадцатого Галина как обычно приготовила завтрак: Тёме кашу, Виталию бутерброды, чай.
Тёма болтал о школе и о том, как Мишка из другого класса принёс хомяка, а тот убежал под парту.
— Мам, можно нам хомяка?
— Посмотрим.
— То есть нельзя?
Она улыбнулась и взъерошила ему волосы.
Они были жёсткие, как у Виталия.
Два вихра на затылке.
Виталий спешил.
Он допил чай стоя, надел куртку и проверил карманы.
— Я сегодня задержусь, — сказал он, не глядя на неё.
— Хорошо.
Он ушёл.
Дверь хлопнула.
Галина убрала его кружку со стола, вымыла и поставила вверх дном на сушилку.
Потом села за стол и стала ждать.
Звонок был в два часа дня.
Виталий.
Голос у него был странный, напряжённый, будто он говорил сквозь стиснутые зубы.
— Галя. Ты что-то сделала с квартирой?
— В каком смысле?
— Ты прекрасно знаешь, о чём я. Мы с мамой пошли к нотариусу. Нотариус сказал, что на квартиру наложено ограничение на регистрационные действия. И вроде бы какое-то дело в суде.
Она промолчала.
Во дворе дворник скрёб лопатой, хотя снега ещё не было.
Скреб асфальт просто так, по привычке.
— Галя, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Это ты сделала?
— Да.
Молчание.
Молчание длилось секунд десять, но Галина успела заметить, как холодильник зажужжал громче, будто и он ждал, что будет дальше.
— Почему?
«Виталий, ты собирался отдать нашу квартиру своей маме. Квартиру, в которую я вложила материнский капитал и деньги от комнаты бабушки. Квартиру, где зарегистрирован наш сын. Ты правда спрашиваешь меня почему?»
«Мама сказала, что так будет безопаснее.»
«Безопаснее для кого?»
Он не ответил.
Она слышала его дыхание, тяжёлое, будто он только что поднялся по лестнице.
«Поговорим дома», — сказал он.
«Да. Поговорим.»
Он пришёл домой в семь.
Без цветов.
Без пирога.
Зинаида Павловна была не с ним, и Галина восприняла это как маленькую победу.
Или, по крайней мере, передышку перед следующим раундом.
Тёма делал уроки в комнате.
Галина закрыла дверь на кухню.
Виталий сел за стол на своём привычном месте, спиной к окну.
Она села напротив него.
Между ними стояла сахарница.
Белая, со сколотым краем.
Они купили её на блошином рынке в свой первый год вместе, когда ещё гуляли по выходным.
«Объясни мне это», — начал он.
«Нет. Сначала объяснись ты мне.»
Он поднял глаза.
Серые.
Усталые.
Вокруг его рта появились морщины, которых семь лет назад не было.
Ему было тридцать девять, но выглядел он старше.
А может, это только из-за жёлтого света лампы над столом.
«Мама сказала, что если вдруг мы разведёмся, ты заберёшь квартиру.»
«Виталий, мы не разводимся.»
«Но мама говорит…»
«Твоя мама говорит это с самого дня нашей свадьбы. Семь лет, Виталий. Семь лет она объясняет тебе, что я угроза. И ни разу ты не сказал ей: ‘Мама, это моя жена’.»
Он потёр переносицу.
Привычка с молодости, когда он нервничал.
«Я не думал, что ты узнаешь.»
«Ты не думал, что я узнаю, что ты передаёшь нашу квартиру своей матери? Или просто вообще не думал?»
Он промолчал.
Сахарница осталась между ними, и Галина вдруг вспомнила, как они её выбирали.
Тогда Виталий смеялся.
«Бери. Она с характером, как ты. Видишь? Край сколот, а всё равно стоит.»
«Я не хотел тебя обидеть», — сказал он.
«Ты хотел оставить меня и Тёму без дома, потому что так сказала твоя мама. Это не обида, Виталий. Это твой выбор.»
Он ушёл спать в другую комнату.
Галина осталась на кухне.
Чай в её чашке остыл.
Она так и не выпила ни глотка.
За стеной Тёма во сне что-то бормотал про хомяка.
Она достала из сумки красно-коричневую папку и положила её на стол рядом с сахарницей.
Она открыла её.
Все документы лежали аккуратно внутри.
Договор купли-продажи.
Обязательство.
Квитанции.
Заявление в Росреестр.
Копия иска.
Семь лет она кивала.
Семь лет соглашалась, уступала, терпела.
Не потому что была слабой.
Потому что считала, что семья устроена так: один решает, другой принимает.
Свекровь решала.
Виталий принимал.
А Галина просто жила в чужих решениях, как мебель в чужой квартире.
Но квартира была не чужая.
Там были её деньги, её обои, её сын, который рисовал машины в коридоре.
И она не собиралась её отдавать.
На следующий день позвонила Зинаида Павловна.
Не Виталий.
Галина.
Это было впервые за семь лет.
«Галина, нам надо поговорить».
«Говорите.»
«Не по телефону. Приходи ко мне.»
«Зинаида Павловна, если вам есть что сказать, скажите сейчас. Моя смена начинается в два.»
Пауза.
Галина слышала, как дышит свекровь.
Дыхание тяжёлое, с лёгким свистом.
У неё была астма, и каждую осень она закупала ингаляторы.
«Ты не имела права, — сказала Зинаида Павловна. — Эта квартира принадлежит моему сыну.»
«Это квартира, купленная в браке за материнский капитал. По закону у меня с Тёмой доли. Виталий подписал обязательство и не выполнил его. Я выполняю за него.»
«Теперь ты будешь меня поучать по закону?»
«Да. Потому что семь лет вы вели себя так, будто закона нет.»
Свекровь повесила трубку.
Галина посмотрела на экран.
Разговор длился одну минуту сорок две секунды.
И за эти одну минуту сорок две секунды она сказала Зинаиде Павловне больше, чем за все предыдущие семь лет.
Пальцы у неё покалывало.
Она несколько раз сжала и разжала кулаки, как сама себе велела каждый раз, когда появлялось это ощущение.
Покалывание прошло.
Осталось что-то лёгкое, почти невесомое, где-то между рёбрами.
На работе Рита это заметила.
«Ты сегодня другая.»
«В каком смысле?»
«Ты стоишь ровнее. И улыбаешься по-другому.»
«По-другому — это как?»
«По-настоящему.»
Галина тихонько хихикнула и протянула талон бородатому пациенту с папкой рентгеновских снимков.
Мужчина поблагодарил и ушёл.
Галина подумала, что Рита права.
Что-то изменилось.
Даже не в обстоятельствах, а внутри неё.
Будто кто-то наконец открыл окно в комнате, которую не проветривали семь лет.
Виталий молчал два дня.
Приходил домой, ужинал и шёл спать.
С матерью при Галине не разговаривал.
А может, и совсем не разговаривал.
Галина не знала.
Не прислушивалась.
На третий день он сел напротив неё за стол.
Тёма уже спал.
«Я говорил с юристом», — сказал он.
«И?»
«Юрист сказал, что ты права. Доли должны были быть выделены давно. Что отдать квартиру маме в этой ситуации… ну, невозможно.»
Галина промолчала.
Пусть договорит.
«Мама в бешенстве.»
«Я знаю.»
«Она говорит, что ты специально так сделала. Что давно это планировала.»
«А ты как думаешь?»
Он немного помолчал.
Он поводил пальцем по краю стола взад-вперёд.
«Я думаю, я идиот.»
Галина не спорила.
Не потому, что она была жестока.
Потому что он был прав, а утешать его — значит снова делать его работу за него.
«Виталий, я не хочу развода. Я хочу, чтобы наша квартира принадлежала нашей семье. Мне, тебе и Тёме. Не твоей матери.»
«Но если мама…»
«Твоя мать не является стороной в этом деле. Буквально. Юридически. Ты подписал обязательство и не выполнил его. Суд распорядится о выделении долей. Мне и нашему ребёнку. Таков закон.»
Он посмотрел на неё так, будто видел её впервые.
И, возможно, в каком-то смысле это было так.
Потому что Галина, кивавшая семь лет, и Галина, сидящая перед ним с прямой спиной и спокойным голосом, казались двумя разными женщинами.
А может, это была одна и та же женщина, просто она перестала прятать половину себя.
Судебное заседание было назначено на январь.
Елена Сергеевна сказала, что дело простое: использован материнский капитал, обязательство есть, а доли не выделены.
Судья распорядится разделить квартиру на равные доли между членами семьи.
«Четыре доли?» — спросила Галина.
«Три. Ты, твой муж и твой сын. Если бы был второй ребёнок, было бы четыре.»
«Я понимаю.»
«Галина, вы всё сделали правильно. Многие женщины приходят ко мне, когда уже слишком поздно. Когда квартира уже передана, и им приходится оспаривать сделку. Это занимает много времени, стоит дорого и не всегда удаётся.»
Галина кивнула.
Но на этот раз она подумала:
Я успела.
Впервые за семь лет я не опоздала.
Зинаида Павловна не сдавалась.
Она звонила Виталию каждый день, иногда дважды.
Галина знала, потому что он уходил в коридор.
Но теперь он говорил громче.
А может быть, стены стали тоньше.
А может, ему просто стало всё равно.
«Мам, я не подаю на развод.»
«Мам, квартира — это наша совместная собственность. Таков закон.»
«Мам, хватит. Я серьёзно.»
Однажды вечером, после очередного звонка, он вернулся на кухню с раскрасневшимся лицом и опустил руки на стол.
«Она сказала, что я её предал.»
«А меня ты не предал?»
Он вздрогнул.
Будто слово «предал» из уст Галины звучало иначе, чем из уст его матери.
«Галя, я не считал это предательством. Я думал, это просто… бумажки. Всё равно мы вместе, какая разница, на кого оформлено?»
«Разница в том, что ты собирался отдать мой дом постороннему человеку.»
Он открыл рот.
Потом закрыл.
«Мама — не посторонний человек.»
«Для меня, Виталий. Для меня она — чужой человек, который семь лет говорит тебе, что твоя жена хуже мебели.»
Он не ответил.
Он встал, налил себе стакан воды и выпил его в три глотка.
Стакан стукнулся о столешницу.
Галина смотрела на его спину, сутулые плечи, начинающуюся макушку и думала:
Я не хочу его терять.
Но и мебелью быть не хочу.
Ноябрь сменился декабрём.
В витринах магазинов появились ёлки.
Тёма написал письмо Деду Морозу, попросив хомяка и строительный набор.
Галина спрятала письмо в ящике тумбочки рядом с красновато-коричневой папкой.
Виталий начал меняться.
Не сразу.
Не резко.
Но она заметила.
Он стал мыть за собой посуду.
Раньше он всегда оставлял их в раковине и уходил.
Теперь он их мыл.
Однажды вечером он сам разогрел ужин, когда она пришла домой поздно.
Он стоял рядом с микроволновкой с полотенцем на плече, будто делал это всю жизнь.
— Ты голодна?
— Немного.
— Садись. Я подогрел борщ.
Она села.
Борщ был тёплый, не горячий — именно так, как она любит.
Он знал.
Оказывается, он всегда это знал.
Зинаида Павловна пришла накануне Нового года.
Без звонка.
Без предупреждения.
В субботу утром она позвонила в дверь, когда Тёма смотрел мультики, а Галина гладила рубашки.
Галина открыла дверь и увидела свекровь в зимнем пальто с меховым воротником.
В руке у неё была сумка.
Лицо её было напряжено, губы плотно сжаты.
Та самая знакомая тонкая линия вместо рта.
— Можно войти?
— Входите.
Зинаида Павловна вошла, сняла сапоги и прошла на кухню.
Галина пошла за ней.
Потом она вспомнила, что утюг ещё включён, вернулась выключить его и снова пошла на кухню.
Свекровь сидела за столом, доставала из пакета банку варенья и пирожки.
— Это для Тёмы, — сказала она. — С капустой, как он любит.
Галина взяла тарелку и разложила пирожки.
Молча.
— Галина.
— Да?
— Я не для ссоры пришла.
Галина подняла глаза.
Зинаида Павловна сняла перчатки и положила их на стол.
Её руки были сухие, с коричневыми возрастными пятнами, пальцы чуть согнуты.
Ей было шестьдесят четыре, и руки выдавали каждый прожитый год.
— Витя мне всё объяснил. Про материнский капитал. Про обязательство. Про доли.
— Хорошо.
— Я не знала. Не знала, что там и твои деньги. Он сказал, что сам квартиру купил.
Галина посмотрела на неё.
Долго.
Не моргая.
Свекровь выдержала её взгляд, но пальцы задрожали на столе.
— Зинаида Павловна, даже если бы Виталий купил квартиру только на свои деньги — это всё равно было бы совместно нажитое имущество. Мы в браке. Таков закон.
— Я понимаю. Теперь понимаю.
— А раньше вы не хотели?
Свекровь отвела взгляд.
Посмотрела в окно.
На улице мальчишки лепили снеговика, и один был похож на Тёму, только выше.
— Раньше я боялась, — тихо сказала она. — Боялась, что Витя останется ни с чем. Как его отец.
Галина не знала подробностей.
Виталий никогда не говорил об отце.
Только однажды он сказал как-то между делом:
— Он ушёл, когда мне было двенадцать. Мама осталась в съёмной квартире.
— Зинаида Павловна, я не ваш бывший муж. И никуда не уйду. Но и как пустое место позволять себя считать не стану.
Свекровь кивнула.
Медленно.
Тяжело, как будто голова стала тяжелее обычного.
Потом она встала, подошла к раковине и наполнила чайник водой.
«Хочешь чаю?» — спросила она.
«Да.»
Впервые за семь лет Зинаида Павловна налила Галине чай в той квартире.
Судебное заседание состоялось в январе.
Всё прошло быстро, как и говорила Елена Сергеевна.
Судья изучил документы, задал несколько вопросов и вынес решение:
Доли должны быть распределены поровну.
Одна треть — Галине.
Одна треть — Виталию.
Одна треть — Тёме.
Виталий сидел рядом с ней на скамейке в коридоре суда и молчал.
Когда они вышли на улицу, он закурил.
Он бросил два года назад, но теперь снова курил.
«Ну вот,» — сказал он, выпуская дым. — «Делу конец.»
«Делу конец.»
«Мама расстроится.»
«Виталий.»
«Что?»
«Хватит.»
Он посмотрел на неё, затушил сигарету о край мусорки и выбросил её.
«Хорошо,» — сказал он. — «Хорошо.»
Они в молчании пошли к метро.
Снег хрустел у них под ногами.
Галина подумала, что в коридоре нужно менять обои.
Тёма разрисовал их машинами, а местами краска облупилась.
Можно выбрать что-нибудь светлое с мелким узором.
Или просто однотонные обои.
А может, пусть он просто дальше рисует.
Она поймала себя на мысли о ремонте.
Не о суде.
Не о свекрови.
О ремонте в своей квартире.
В своей квартире.
В тот вечер они сидели на кухне.
Тёма уже спал, обнимая подушку, как дети обнимают большую мягкую игрушку.
Виталий пил чай.
Галина держала кружку обеими руками, согревая пальцы.
«Давно ты это планировала?» — спросил он.
«Я не планировала. Узнала за восемь дней до твоего похода к нотариусу.»
«И за восемь дней ты всё смогла устроить?»
«Да. Впервые в жизни я не стала ждать.»
Он крутил кружку взад-вперёд на столе.
Взад-вперёд.
«Я тебя не узнаю.»
«Может, ты меня никогда раньше и не знал.»
Он не ответил.
Но он перестал вертеть кружку и посмотрел на неё.
Не как на жену, которая всегда кивала.
А как на человека, которого нужно увидеть заново.
Между ними стояла сахарница.
Белая, с отколотым краем.
Полная характера, как когда-то сказал Виталий.
Галина сделала глоток чая.
Горячий, крепкий, с оттенком лимона.
На улице падал мелкий ровный снег, укрывая двор и лопату дворника, прислонённую к скамейке.
Она поставила кружку на стол.
Не на край.
В центр.
Рыже-коричневая папка лежала в тумбочке рядом с письмом Тёмы Деду Морозу.
Документы внутри были в порядке.
Копии решения суда она ещё не получила, но получит.
И их она тоже туда положит.
Галина закрыла ящик.
Она прошла в коридор и остановилась у стены, на которой Тёма нарисовал свои машинки.
Красный грузовик.
Синий седан.
Что-то жёлтое, похожее на подводную лодку.
Она провела пальцем по красному грузовику.
Краска высохла давно, но линия была уверенной, детской, нарисованной свободно, без колебаний.
Может быть, обои вовсе не нуждались в замене.