Дим… Дима, пожалуйста… сходи в аптеку.”
Её голос звучал странно — сухо и хрупко, как прошлогодние листья. Алина едва его узнавала. Он скреб по пересохшему горлу, и каждое слово отдавалось в голове глухим, раскалённым ударом.
Она лежала, вдавленная в подушку, пропитанную потом, глядя в потолок, который казался медленно опускающимся, угрожающим раздавить её. Её тело стало сплошным центром боли. Каждый сустав, каждая кость были словно кучей битого стекла, и любое движение — даже самое малое, вроде поворота головы — приносило новую волну мучений.
Жар был не просто температурой. Он был живым существом, поселившимся под кожей, залившим её мышцы свинцом и теперь расплавлявшим её изнутри.
Из гостиной доносился ритмичный стук клавиш и яростное щёлканье мышки, прерываемые короткими гортанными выкриками.
Это был мир Димы.
Мир, куда он нырял с головой, надев свои огромные наушники, похожие на шлем пилота. Там, в виртуальной реальности, кипели битвы, захватывались базы и текли реки цифровой крови. Там он был кем-то важным.
Командир.
Герой.
Здесь, в их маленькой квартире, он был не более чем согнутым силуэтом в игровой кресле.
«Дим, ты меня слышишь? Мне очень плохо. Мне нужно что-то от температуры и… что-то для горла.»
Она видела его спину. Широкие, сильные плечи, сейчас напряжённые от волнения игры. Он не обернулся.
Только его левая рука на секунду оторвалась от клавиатуры и сделала в воздухе неопределённый жест, будто говоря:
Слышу. Понял. Теперь оставь меня в покое.
«Угу. Минутку…»
Этой «минутки» так и не наступило.
Время превратилось в липкую, вязкую массу. Минуты слились в часы. Солнечный свет, проникающий через щель между окном и рамой, уступил место серым сумеркам, которые потом погрузились в густую тьму.
Алина проваливалась в потный, кошмарный сон, где за ней гнались кипящие волны и искажённые тени, а потом вновь всплывала в реальность — к боли, жажде и бесконечным звукам его сражений.
Ей снился простой куриный бульон.
Ничего особенного. Просто самая простая еда — тёплая, солёная жидкость, которая могла бы согреть её изнутри и дать хотя бы каплю сил.
В какой-то момент звуки из гостиной изменились.
Вызов домофона. Краткий разговор. Шуршание.
Потом запах распространился по квартире.
Густой, пряный, невыносимо манящий — запах горячего теста, расплавленного сыра и пепперони.
Пицца.
Он заказал себе пиццу.
Эта мысль не вызвала у неё злости. У неё не осталось сил даже на злость.
Это вызвало лишь волну тёмной, безнадёжной покорности.
Он был там, в десяти метрах отсюда, ел, жил, наслаждался, а она — здесь, в их общей спальне, медленно таяла в жару, забытая как ненужная вещь.
Она собрала последние обрывки воли и окликнула его снова, на этот раз голосом, который прозвучал почти как стон.
«Дим… воды, пожалуйста… я хочу пить.»
На этот раз он отреагировал.
Он снял одну сторону наушников и повернул голову.
Его лицо, освещённое голубоватым светом монитора, выглядело странно и чуждо. Его глаза сияли возбуждением, а полуу́лыбка приближающейся победы застыла на
губах.
Он посмотрел на неё, но не увидел её.
Его взгляд скользнул по ней, словно она была не более чем частью мебели.
«Я доиграю эту партию. Это почти финал.»
Он снова надел наушники, и стена звука полностью отделила его от неё.
Алина закрыла глаза.
«Я доиграю эту партию.»
Эта фраза, сказанная с лёгким раздражением, стала последним гвоздём в гроб её терпения.
Она больше не просила.
Она просто лежала, чувствуя, как горячая слеза катится по щеке и почти сразу испаряется с её горячей кожи.
Она была не просто больна.
Она была одна.
Полностью, глубоко одинока в одной квартире с мужчиной, который когда-то обещал быть рядом в болезни и здравии, в радости и горе.
Очевидно, грипп с температурой почти сорок не считался ни тем, ни другим.
Время перестало существовать.
Оно растворилось в цепи влажных, тяжёлых снов и коротких, мучительных пробуждениях.
Алина не имела понятия, сколько прошло времени — день или вечность.
Но в какой-то неопределённый момент она поняла, что огонь внутри неё погас.
Жгучий жар сменился сырой, изматывающей слабостью. Её тело, прежде похожее на раскалённую печь, теперь казалось чужим и холодным. Простыни под ней были влажными и липкими, а рот наполнял противный привкус болезни.
Жажда.
Всёпоглощающая жажда.
Это было не просто желание пить, а физическая необходимость, крик каждой клетки её обезвоженного тела.
Она спустила ноги с кровати, и комната сразу поплыла, размываясь и теряя очертания.
Алина крепко зажмурилась, вцепившись в край матраса, борясь с волной головокружения.
Звуки из гостиной не исчезли—они просто сменили тон.
Больше не было бешеных перестрелок, только гулкое эхо какого-то виртуального стрима и редкие замечания Димы невидимым товарищам.
Он был жив.
Его мир продолжал вращаться.
Путь на кухню превратился в восхождение на Эверест.
Каждый шаг отдавался гулом в висках.
Опираясь о стену, как хрупкая старушка, она медленно и неуверенно шла вперёд.
Воздух в коридоре был спертый, пронизанный резким, застарелым запахом.
Когда она из тёмной спальни вышла на кухню-гостиную, дневной свет на мгновение ослепил её. Она застыла, пытаясь сфокусировать взгляд.
И когда, наконец, смогла, она увидела это.
Это был не просто беспорядок.
Это был памятник эгоизму, возведённый за те два дня, что она провела в аду.
На журнальном столике возвышалась пирамида из трёх коробок из-под пиццы, покрытых застывшим жиром.
Рядом была гора банок из-под энергетиков и липкое кольцо от пролитой колы.
В раковине высилась гора грязных тарелок, чашек и вилок, утопающих в мутной, зловонной воде.
Крошки и обёртки были разбросаны по полу.
Он не просто забыл убраться.
Он методично превратил их общий дом в своё личное логово—пещеру мусора, где единственным чистым, светящимся местом был экран компьютера.
Алина посмотрела на него.
Дима сидел к ней спиной на том же стуле, в тех же наушниках.
Он не заметил её.
Он был там, в своём мире, где всё было просто и понятно.
Где не было больных жён, домашних проблем, никаких обязанностей.
Она подошла к холодильнику, открыла его и взяла бутылку минеральной воды.
Она сделала несколько больших, отчаянных глотков, чувствуя, как живительная жидкость возвращает её к жизни.
В этот момент, услышав, как открывается дверь холодильника, он наконец-то обернулся.
Он снял наушники, и лениво-равнодушное любопытство скользнуло по его лицу.
Он оглядел её с головы до ног—растрёпанную, бледную, в застиранной футболке—и на его губах появилась кривая улыбка.
«О, тебе лучше? Уже хочешь есть?»
Слова упали в жужжащую пустоту её разума, как камень в глубокий колодец.
Не:
«Как ты?»
Не:
«Тебе что-нибудь нужно?»
Просто простое, потребительское «тебе лучше», как будто она была сломанной бытовой техникой, которую наконец-то починили и она вновь готова работать.
А потом последовало его желание:
«Хочешь есть.»
В этот миг вся её физическая слабость исчезла, сменившись всплеском жгучей, кристально чистой ярости.
Она посмотрела на него.
На горы мусора вокруг него.
И впервые за два дня она почувствовала себя невероятно сильной.
Вселенная, которая ещё мгновение назад качалась и плыла перед её глазами, вдруг остановилась и сфокусировалась, как лезвие ножа.
Слабость, затуманивавшая её сознание, сгорела, испепелённая бело-жарким пламенем ярости.
Это была не истерия.
Это была не просто истерика.
Это был взрыв.
Глубокий тектонический сдвиг, который Дима, удобно устроившийся в своём маленьком мире пикселей и фастфуда, никогда бы не предугадал.
«Хочешь есть, да?»
Голос Алины дрогнул—не от слабости, а от чудовищного напряжения.
Она звучала, как лед, трескающийся на части.
«Ты серьёзно? Я два дня лежу здесь в своей собственной грязи, едва могу встать, чтобы добраться до туалета! Я просила тебя—умоляла тебя, как жалкая нищенка—пойти купить мне лекарства! И что ты сделал? Тебе надо было доиграть свой матч! Мои губы практически прилипли к зубам от жажды, пока ты обжирался пиццей, и запах доходил до спальни! Я задыхалась там, а ты даже не пришёл посмотреть, всё ли со мной в порядке!»
Она не кричала.
Она выплёвывала слова.
Каждое её слово было тяжёлым, острым камнем, брошенным в его непроницаемое спокойствие.
Её обвинения были настолько конкретны, настолько неоспоримы, что он не мог ответить своим обычным:
«Это твоя вина.»
Или:
«Ты преувеличиваешь.»
Дима наблюдал за её вспышкой с ленивым превосходством.
Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и изобразил выражение, которое Алина ненавидела больше всего — этот снисходительный взгляд взрослого, слушающего чепуху избалованного ребёнка.
Он ждал.
Ждал, когда поток слов иссякнет.
Ждал, когда она устанет, чтобы надеть наушники обратно.
Он даже не пытался понять, что она говорит.
Для него это был просто шум.
Фоновый звук.
Наконец, Алина замолчала.
Не потому, что у неё закончились слова.
А потому, что вдруг поняла.
Это было бессмысленно.
Совершенно бессмысленно.
Это было как читать стихи глухой стене.
Она посмотрела на него, на его позу, на лёгкую улыбку, тронувшую его губы, и вся её ярость мгновенно рухнула в холодный, тяжёлый комок у неё в груди.
Дима выдержал театральную паузу и затем сказал с фальшивой заботой:
«Тебе стало легче теперь, когда ты выговорилась?»
И это была его последняя ошибка.
Он ожидал слёз.
Упрёков.
Ещё одной ссоры.
Он не был готов к тому, что произошло дальше.
Алина не ответила.
Она несколько секунд смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде уже не осталось ни боли, ни страдания.
Только холодная, отстранённая решимость хирурга, готовящегося к сложной операции.
Потом она отвернулась.
«Я два дня лежу с температурой, а ты мне даже чашку чая не сделал! Ты не муж — ты бесполезное существо! Теперь, когда ты проголодаешься, сам себе будешь готовить!»
С этими словами она резко распахнула дверцу холодильника.
Поток холодного воздуха вырвался наружу, окутал её, словно туман.
Дима с недоумением наблюдал за её действиями.
Что она делает?
Собирается поесть одна?
Она будет его игнорировать?
Ему это казалось детским и нелепым.
Но Алина не взяла тарелку.
Вместо этого её руки крепко сжали большую пятилитровую кастрюлю — тот насыщенный рубиново-красный борщ, который она сварила до болезни.
С усилием она вытащила её и поставила на пол.
Потом она взяла тяжёлый контейнер с золотистым пловом, рисом, приготовленным с мясом и специями.
Он занял место на полу рядом с борщом.
Затем — гуляш.
Тушёная капуста.
Куриные котлеты.
Всё, что она методично подготовила, чтобы им хватило еды на несколько дней.
Дима уставился на ряд кастрюль и контейнеров на кухонном полу, всё ещё не понимая, что она собирается делать.
Это не укладывалось ни в одну логическую схему, которую его разум мог бы распознать.
Глупое, ошарашенное выражение застыло на его лице.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Алина, не глядя на него, подняла самую тяжёлую кастрюлю — борщ — и пошла в ванную твёрдым, решительным шагом.
Дверь в ванную была открыта.
Белый фарфоровый унитаз, обычно связанный с чем-то обычным и практичным, теперь казался почти жертвенным алтарём.
Алина остановилась перед ним, держа тяжёлую кастрюлю.
Её руки не дрожали.
Она слегка наклонилась вперёд, и густая струя рубиново-красного борща с хорошо различимыми кусками мяса и овощей выплеснулась в воду.
Аромат свёклы, чеснока и насыщенного бульона—запах дома, уюта и заботы—заполнил крошечную комнату, смешавшись с резким химическим запахом очистителя унитаза.
Дима застыл в дверях кухни, наблюдая, его мозг не мог принять то, что видели его глаза.
Это было вне его понимания.
Неправильно.
Абсурд.
«Что… что ты делаешь? Ты сошла с ума?»
Она не удостоила его ответом.
Она посмотрела, как последний кусочек картошки исчезает в закручивающейся воде, и нажала кнопку смыва с механической точностью.
Рёв воды, скручивающейся в бешеную спираль, был её единственным ответом.
Звук был оглушительный.
Окончательно.
Как точка в конце очень длинного предложения.
Она поставила пустую кастрюлю на плитку, молча повернулась и пошла обратно на кухню.
Только теперь Дима начинал осознавать масштаб происходящего.
Это не был мимолётный порыв.
Это было методичное, холодное уничтожение.
«Ты с ума сошла?!» — закричал он, когда она подняла контейнер с пловом.
Его голос перешёл в визг.
«Это еда! Деньги! Ты вообще понимаешь, сколько всё это стоит?!»
Его крики были обращены не к ней.
Они были адресованы её рукам.
К контейнеру.
К ценности, которую он олицетворял.
Он кричал о деньгах, старании, бессмысленной трате.
Он не кричал из-за того, что сделал ей.
Алина снова прошла мимо него, будто он сделан из воздуха.
Вторая порция её заботы—мягкий, ароматный рис и нежные кусочки мяса—отправилась вслед за борщом.
Золотистые зёрна закружились в воде, прежде чем исчезнуть в тёмном отверстии слива.
Ещё одно нажатие кнопки.
Ещё один оглушительный рёв.
Гнев Димы достиг пика.
Он вышагивал взад-вперёд по кухне, размахивал руками, его лицо наливалось багрянцем.
«Что с тобой не так?! Ты всё выбрасываешь! Всю еду! А теперь что мне есть, а?! Ты же сама всё это готовила, а теперь смываешь в унитаз! Это ненормально!»
Но её слова больше ничего для неё не значили.
Это был просто шум.
Фоновый звук, сопровождавший её действия.
Она двигалась с чётким ритмом конвейерной машины.
Гуляш.
Котлеты.
Тушёная капуста.
Каждая ходка с кухни в ванную уводила её всё дальше от него.
Дальше от их прежней жизни.
Она не смотрела на него.
Она не реагировала на его крики.
Она просто делала то, что решила:
разрушить каждый мост, каждую ниточку, каждое материальное проявление заботы, к которым он так привык, ничего не отдавая взамен.
Когда последняя кастрюля опустела, она вернулась на кухню.
Целая коллекция кастрюль, измазанных остатками еды, стояла на полу.
Дима тяжело дышал, прислонившись к стене, и прожигал её взглядом.
Он ждал.
Объяснения.
Ещё одной ссоры.
Чего угодно.
Алина окинула взглядом поле боя.
Затем она спокойно снова открыла холодильник.
В одном углу стоял маленький пластиковый контейнер, которого она не трогала.
Она его достала.
Внутри было пару куриных котлет и немного гречки.
Её порция.
Её ужин.
Держа контейнер в одной руке и вилку—взя́тую из ящика с чистыми приборами—в другой, она направилась к спальне.
«И всё?!» — прошипел он ей вслед.
«Ты просто уходишь?! А что мне теперь со всем этим делать?!»
Она остановилась у двери спальни, но не обернулась.
Мгновение он думал, что она что-то скажет.
Но она молча зашла внутрь.
И потом он услышал звук, громче и страшнее всех его криков.
Щелчок.
Сухой, металлический щелчок ключа в замке.
Дима остался один.
Один на разрушенной кухне, окружённый пустыми коробками и грязной посудой.
Один с пустым холодильником и грызущим, пустым голодом.
Из-за закрытой двери спальни не доносилось ни звука.
Там, в своём мире, отделённая от него лишь тонкой деревянной панелью и маленьким металлическим замком, Алина спокойно ела и включила фильм.
Ей стало лучше.