В эту зиму дворник Иван сто раз пожалел, что работает на этой работе, но деваться было некуда. Не увольняться же, оттого что зима выдалась такой снежной. Уволишься, и потом будешь считать себя слабаком всю жизнь.
Пусть и осталось жить не так долго, но – вдруг до ста лет доживешь? Нет. Иван слабаком никогда не был.
Такими мыслями он и подбадривал себя сейчас, скребя огромной лопатой тротуары.
Вдруг, впереди шедшая с огромной сумкой пожилая женщина поскользнулась, смешно взмахнула свободной рукой, и упала вбок, утонув в неубранном снегу.
Иван бросился к этой женщин, подхватил её за бока, и принялся ставить на ноги.
– Поднимайтесь, поднимайтесь, женщина, – забормотал он с сочувствием.
– Осторожнее нужно быть. Вы ничего себе не подвернули? Стоять можете?
Но женщина, вместо того чтобы сказать спасибо, вдруг начала вырываться из его объятий, снова потеряла равновесие, и плавно опустилась задним местом в снег.
– Ну-ка! Ты чего меня шаришь?! – гневно закричала она на дворника.
– Это кто это тебя шарит? – возмутился Иван. – Ты чего, мать, с ума сошла?! Я же тебе помочь хотел.
– Ага. Как же – помочь! Я что, думаешь, не чувствую, как ты рукой в карман моей шубы полез?!
– Это я к тебе полез?! Ах, ты… – Дворник хотел было выругаться, но вдруг замер, и начал сверлить взглядом эту неблагодарную женщину.
– Погоди, погоди… А почему я твой голос знаю? Неужели это ты? А? Балякина, что ли? – Иван вдруг радостно засмеялся. – Надо же… И правда – ты! Нисколько не изменилась.
– Кто не изменилась? – Женщина тоже стала разглядывать Ивана цепким взглядом. – И я уже давно не Балякина. Я уже пятьдесят лет как Петухова. Ты кто такой? Почему я тебя не узнаю?
– А так? – Иван стащил с себя шапку, и состряпал на лице жизнерадостную улыбку. – Ну, каляка-баляка, снова не узнаёшь?
– А… Сидоров… – наконец-то, узнала она своего бывшего одноклассника и жениха, и скорей вытянула вперёд руку. – Ну-ка, помоги мне встать. Чего замер? Разве, не видишь, что я в снегу.
– Ну, давай, так и быть… – Иван протянул ей свою руку, и помог подняться на ноги. – Не боишься, что твой Петухов за нами сейчас наблюдает, а потом тебе сцену ревности закатит? Как раньше.
– Некому теперь меня ревновать, Сидоров, – сердито сказала она, и принялась отряхивать со своей шубы снег. – А ты чего с лопатой? Неужели, дворником работаешь? Докатился до ручки?
– Почему это – докатился? – опять заулыбался Иван, уже нисколько не обижаясь на слова этой женщины.
– А потому что, выходит, моя мамка мне правду про тебя говорила. Что ничего путного из тебя не выйдет.
– А вот и врала Ольга Петровна, – хмыкнул дворник. – Я, между прочим, до перестройки мастером работал, и запросто мог начальником цеха стать.
– А чего же не стал?
– А потому что мы с тобой в такое время попали, что кругом заводы закрываться начали, а мы все оказались в свободном плавании. Да, сама ты всё знаешь, Таня.
– Думаешь, если твой Петухов стал бизнесменом, то все должны были быть как он – жить только ради денег? И, вообще… Ты ведь раньше меня любила за просто так? Помнишь?
– Нет! Забыла я всё давно! – недовольным тоном соврала женщина, и стала вытаскивать из снега свою огромную сумку. – И тебе желаю того же самого. Всё что было с нами – никогда не вспоминать.
– Это – как это? У нас же с тобой самая настоящая любовь была, Балякина. Как такое можно не вспоминать?
– А очень просто. Ты же, тоже, женился на другой. Правильно?
– Ну и что? Это не говорит о том, что мы должны теперь из памяти всё стирать. Или ты думаешь, я тебя сейчас увидел, и у меня вновь вспыхнут чувства? – Иван усмехнулся.
– А кто тебя знает? – усмехнулась и Балякина. – Ты же всегда был странным мужчиной. Вечно тебя кидало из крайности в крайность.
– Это точно, – кивнул дворник. – Я такой. Но ведь и ты, Балякина, совсем не изменилась.
– Кто? – возмущённо воскликнула женщина. – Я не изменилась? Да ты же меня сразу-то и не узнал. Как и я тебя. Мы с тобой ещё как изменились.
– А при чём здесь внешность? Я про другое говорю. Ты как была врединой, так такой и осталась. Мне сейчас даже интересно, как это я мог тогда, пятьдесят лет тому назад, любить тебя без памяти?
В школе я тебя дразнил, а потом – влюбился. Я ведь хотел даже твоего Петухова на дуэль вызвать. Когда ты его из нас двоих выбрала.
– Чего же не вызвал?
– А что, надо было?
– Нет, не надо, – резко ответила она.
– Я бы всё равно за тебя не пошла.
– Потому что мамка не разрешала?
– И мамка, тоже, – кивнула Балякина. – Но главная беда в том, Сидоров, что ты был всегда страшным мечтателем.
– А это разве плохо? Я и теперь иногда мечтаю.
– Для женщины, которая хочет стабильности – это очень плохо. Мужчина должен всегда знать, что он хочет. А ты почти каждый день выдумывал, кем ты станешь в жизни. То лётчиком хотел стать, то моряком. И вот, я погляжу, домечтался. До дворника.
– Я дворником стал только после того, как вышел на пенсию.
– А зачем? Денег не хватает?
– Не денег, а движения.
– Движение, жизнь, Балякина! Слышала, наверное, про такое? Да ты и сама, я погляжу, с огромной сумкой по улицам несёшься, не смотря на возраст.
– Приходится, – невесело вздохнула женщина. – Сейчас вот на рынок приду, и буду стоять. Тебе, кстати, носки шерстяные не нужны? Или варежки? Твой размер есть. Могу продать, со скидкой.
– А ты что, торгуешь носками?
– Я же говорю, деваться мне некуда. Петухов помер, и я теперь на одну пенсию живу. Вязание это – какой-никакой – а бизнес. Я же не пойду, как ты – в дворники.
– Уж, да, – засмеялся Иван. – Для тебя дворник – слово с детства ругательное. Кстати, а чего это ты опять в этом районе делаешь? Кажется, ты жила в другом конце города. Теперь опять в наш район переселилась?
– С дочкой мы разъехались, – недовольно ответила она. – Я ей ту квартиру оставила, а сама – в старую, которую мы сдавали.
– Всё, побегу я.
– Ну, ладно, Балякина, шуруй на рынок, – кивнул Иван. – Торгуй. И больше не падай.
– Так, что, не нужны тебе носки? – опять спросила его бывшая любовь. – Хорошей вязки.
– Нет… – замотал головой дворник. – Не нужны. Мне жена всё вяжет, – соврал он.
– Угу… – Балякина недовольно кивнула, подхватила свою огромную сумку, и запыхтела, двигаясь вперёд по узкой и неудобной, протоптанной в снегу тропинке.
А Иван задумчиво вздохнул, и снова принялся скрести огромной лопатой снег.