Телефон звонит в половине восьмого утра. Вера в этот момент стоит у окна с чашкой цикория и смотрит, как дворник на Ильинской сгребает мокрые листья в кучу. На экране высвечивается «Зинаида Прокопьевна», и у Веры привычно сводит левое плечо.
— Верочка, не разбудила? — Голос свекрови звучит бодро, по-вахтёрски, будто она проводит перекличку. — Мы в субботу будем. Я, Стасик и Бакс. Глебушка в курсе, он сказал, что ты стол накроешь.
— Здравствуйте. А по какому случаю? — Вера ставит чашку на подоконник.
— Случай один, деточка: семья. Ты рыбу не покупай, у Стасика от неё изжога. Курицу возьми. Только не магазинную, а рыночную, с жёлтой кожей.
Связь обрывается раньше, чем Вера успевает ответить. Она медленно опускает телефон и оглядывает кухню. Высокие потолки, лепнина, которую она сама отмывала зубной щёткой, дубовый стол, отреставрированный мастером из Городца.
Эту квартиру в доходном доме с эркером ей оставила бабушка, Анна Ефимовна. Правда, от бабушкиного наследства тогда остались только стены и проводка ещё довоенной поры. Всё остальное — трубы, перекрытия, окна, мебель — Вера оплатила сама, за шесть лет до замужества, принимая пациентов в своём стоматологическом кабинете с восьми утра до десяти вечера.
Глеб выходит из спальни в майке и с баяном под мышкой. Он преподаёт в музыкальном училище и даже по утрам разговаривает так, словно со сцены объявляет номер.
— Мать звонила? — Он широко улыбается. — Звонила. По лицу вижу. Верунчик, это прекрасно! Семейный ансамбль в полном составе!
— Глеб, а что за повод? — Вера смотрит ему прямо в глаза. — Ты что-то знаешь.
— Я знаю только одно: мама соскучилась. — Он целует её в висок и уходит в ванную, напевая что-то из «Князя Игоря».
В субботу прихожая наполняется запахом нафталина и собачьей шерсти. Зинаида Прокопьевна, семидесяти шести лет, бывшая комендантша рабочего общежития в Арзамасе, входит первой и оглядывает вешалку так, будто пересчитывает койко-места. За ней вваливается Стас, младший брат Глеба, тридцать один год, кепка козырьком назад. На поводке у него хрипит толстый мопс Бакс.
— Обувь куда ставить, по ранжиру? — хмыкает Стас и, не дожидаясь ответа, скидывает кроссовки прямо на середину коврика.
За столом свекровь держится чинно, режет курицу на одинаковые кусочки и раскладывает их по тарелкам сама, не спрашивая. Себе и Стасу — ножки. Глебу — крыло. Вере достаётся спинка.
— Вот так правильно, — удовлетворённо кивает Зинаида Прокопьевна. — У меня в общежитии всё было по справедливости. Кому сколько положено, тот столько и получал.
— Мам, давай уже к делу, — Стас жуёт и тычет вилкой в сторону Веры. — Чё тянуть-то.
Свекровь промокает губы салфеткой. Потом складывает руки на скатерти, как на столе в своей бывшей комендантской, и смотрит на Веру поверх очков.
— Вера, Стасику надо устраиваться. Он мужчина видный, работящий. Хочет в такси пойти, на арендную машину, а потом свою лавку открыть, с копчёностями. Но без постоянной регистрации в областном центре ему ни парк машину не даст, ни банк кредит. Так что ты его к себе пропишешь. Это формальность.
— Формальность, — повторяет Вера и откладывает вилку. — Зинаида Прокопьевна, постоянная регистрация — это не печать на открытке. Это право проживать в квартире, которое потом выписать можно только через суд. Квартира моя, добрачная. Я на такое не пойду.
— А временную можно сделать где угодно, — добавляет она спокойнее. — Снимите Стасу комнату, хозяин оформит.
Стас перестаёт жевать. Бакс под столом вдруг перестаёт хрипеть, словно тоже почуял неладное. Глеб краснеет пятнами, начиная с ушей.
— Вера! — Он вскидывает руки, как дирижёр перед фортиссимо. — Ну что за протокол! Это мой брат! Родная кровь, понимаешь? Из съёмной комнаты его выгонят через месяц, а тут — опора, тыл, фундамент!
— Тыл, Глеб, ты ему строй на свои деньги, — Вера говорит тихо, но каждое слово падает отдельно. — На мои стены не надо.
Зинаида Прокопьевна поднимается. Медленно, с достоинством, как поднималась, наверное, когда выселяла жильцов за пьянку после одиннадцати.
— Я Глебушке сразу сказала, — произносит она ледяным тоном. — Сразу. Эта женщина каждый метр в тетрадку записывает. Ни доброты, ни сердца, одна бухгалтерия. Стасик, бери собаку.
Дверь хлопает. Глеб остаётся за столом и долго смотрит на недоеденное крыло.
Неделя проходит в тишине. Глеб перебирается спать в кабинет, на узкий кожаный диван, и уносит туда свой баян, как заложника. По утрам он не здоровается, по вечерам отвечает «угу» и «ага».
В четверг Вера застаёт его на кухне. Он стоит у плиты и с ожесточением мешает гречку, хотя гречка давно готова.
— Глеб, давай поговорим, — просит она. — Так жить невозможно.
— Невозможно? — Он резко оборачивается с ложкой в руке. — А маме возможно? Она вчера звонила, она сорок лет в этом общежитии дежурила по ночам, чтобы мы со Стасом людьми выросли! А ты пожалела строчку в паспорте! Одну строчку!
— У твоей мамы трёхкомнатная квартира в Арзамасе, — Вера скрещивает руки. — Почему она не пропишет Стаса у себя? Или не подарит ему комнату? Потому что своё она бережёт. Или пусть продаст и часть денег даст ему, а он купит в городе квартиру, однушку, и сделает прописку. А вот моё раздавать не надо.
— Ты считаешь, — шипит Глеб. — Ты всё время считаешь.
— Считаю, — соглашается Вера. — Напомнить, кто три года назад занял у меня восемьдесят тысяч на «вейп-шоп, который точно выстрелит»? Где эти деньги, Глеб? Выстрелили?
Глеб швыряет ложку в мойку. Она звенит о металл так, что Вера вздрагивает.
— Значит, так. — Голос у него становится чужим, низким, без всякой эстрады. — Мама права. Жена, которая ставит квадратные метры выше мужа, — это не жена. Это квартирная хозяйка. Или завтра идём в паспортный стол и регистрируем Стаса, или ты отсюда уходишь. Мама сказала, что так будет честно.
Вера не сразу понимает смысл сказанного. Она переводит взгляд на дубовый стол, на лепнину, на окно, в котором отражается её собственное растерянное лицо. Человек, пришедший сюда пять лет назад с баяном, двумя рубашками и нотной папкой, предлагает ей уйти из бабушкиной квартиры.
Не удержавщись она хихикает.
— Я? Уйти? — переспрашивает она. — Глеб, ты слышишь себя? Ты на чьём паркете стоишь?
— Формально — на твоём! — Он почти кричит. — А по-человечески — на нашем! Я тут пять лет жил! Я батарею в спальне менял! Я балкон красил! Я счета за свет оплачивал! Я в эту квартиру душу вложил, понимаешь?
— Батарею тебе мастер менял, а ты держал фонарик, — уточняет Вера.
— Думай до утра, — бросает Глеб и выходит, задев плечом дверной косяк.
Вера садится на табурет. Бакса здесь нет, свекрови нет, но ощущение такое, что они все уже сидят по углам и ждут, когда она сдастся. «Не дождётесь», — думает она и улыбается.
В субботу в семь сорок Веру будит грохот. В прихожей кто-то роняет что-то тяжёлое, потом раздаётся собачий хрип и мужской мат вполголоса.
Она выходит в халате. Посреди коридора стоят две клетчатые сумки, рулон матраса и картонная коробка с надписью «Стас — не трогать». Глеб, отводя глаза, затаскивает третью сумку. Следом входит Стас с мопсом на руках, а замыкает шествие Зинаида Прокопьевна с трёхлитровой банкой солёных огурцов.
— Утро доброе, Верочка! — бодро объявляет свекровь. — Заселяемся. Глебушка сказал, у вас недоразумение. А какое недоразумение между родными? Стасик пока в кабинете поживёт, на диванчике. Ты документы собирай, а мы тут сами разберёмся.
— Глеб, — Вера смотрит только на мужа. — Это что?
— Это моя семья, — бормочет он в пол.
— Не устраивай, деточка, концерт, — свекровь ставит банку прямо на антикварный секретер. — Глеб тут зарегистрирован, законный супруг. Значит, имеет право приглашать. Места много, всем хватит. Стасик, включай свой интернет.
Стас уже прошёл в кабинет в уличной куртке. Он бросает Бакса на кожаный диван, и мопс немедленно начинает рыть обивку. Глебов баян сдвинут в угол, как ненужная мебель.
— Слышь, Вер, а пароль от вайфая какой? — кричит Стас из кабинета. — У меня ставки горят.
Вера молча одевается, молча берёт сумку и молча уходит. Банку с огурцами она обходит, будто это мина. На лестнице она набирает номер Ларисы Тумановой, подруги ещё со школы, а ныне адвоката по жилищным спорам.
— Туманова, — хрипло отвечает Лариса, и слышно, как она затягивается. — Говори, Горностаева, у меня через сорок минут заседание.
— Лара, у меня в квартире свекровь, деверь и мопс. С вещами. Муж говорит, что имеет право их приглашать.
На том конце повисает пауза, а потом раздаётся смех, похожий на кашель.
— Ох, обожаю. Слушай сюда. Муж твой у тебя зарегистрирован как член семьи, он жить может. Приглашать — нет. Свекровь и братец к тебе никакого отношения не имеют. Нахождение в чужом жилье без согласия собственника — это самоуправство, а при порче имущества — уже заявление в полицию. Фотографируй всё: диван, секретер, хоть мопса. Доля у мужа? — Она фыркает. — Квартира добрачная, бабкина по наследству. Даже не мечтай за него.
— А если он подаст в суд из-за ремонта?
— Пусть приносит бумаги на свою батарею, я их в рамку повешу, — Лариса снова затягивается. — Вечером позвони. И, Вера… перестань бояться, что останешься одна. Одна — это не одиночество. Одиночество — это с ними.
Вечером в прихожей пахнет жареным салом и псиной. Вера открывает дверь своим ключом и сразу видит на паркете белые пятна: на кухне свекровь лепит вареники, и мука летит во все стороны. Дубовый стол, который реставратор восстанавливал полгода, завален тестом, обрезками и мисками.
В ванной её ждёт отдельный сюрприз. Её стерилизатор для инструментов и дорогие профессиональные зубные пасты сгружены в пакет под раковину. На их месте стоят Стасов дезодорант, бритвенный станок с волосами и пачка дешёвых сигарет.
Стас сидит на кухне, задрав ноги на соседний стул. Он ложкой ест из банки красную икру, ту самую, которую Вера купила к юбилею своей клиники.
— О, Вер, здорово! — Он машет ложкой. — Икорка — огонь. Ты не жмись, мать сказала, у нас всё общее теперь. Слушай, а диван в кабинете можно выкинуть? Бакс его всё равно уже погрыз.
Из коридора выходит Зинаида Прокопьевна в фартуке. Вид у неё такой, будто она только что обошла этажи с проверкой и всех построила.
— Пришла наконец, — вздыхает свекровь. — Мы тут с Глебушкой решили: кабинет отдаём Стасику насовсем. Ты в нём всё равно только бумажки свои перебирала. Глебушка пока с тобой в спальне поспит, а то он у тебя на диване весь скрючился. И пароль ты так и не сказала.
В этот момент в дверях появляется Глеб. В руках у него нет ни цветов, ни извинений. Есть стопка листов, распечатанных в учительской училища.
— Ознакомься, — торжественно говорит он и кладёт листы прямо на тесто. — На форуме юристы пишут: если супруг вложил личные средства в улучшение жилья, он может претендовать на долю. Я менял батарею. Я красил балкон. Я купил люстру в коридор. Мама подтвердит, что я тут вкалывал как проклятый.
— Подтвержу! — гремит свекровь. — Как раб на галерах!
Вера смотрит на листы, на икру в Стасовой ложке, на муку на паркете. Ей вдруг становится смешно, по-настоящему смешно, до слёз.
— Глеб, — говорит она сквозь смех, — ты всерьёз думаешь, что за банку балконной краски тебе отпишут комнату в доме девятнадцатого века? Тогда я требую долю у твоей мамы в трёшке. Я в прошлом мае два дня ей окна мыла и холодильник размораживала.
— Не паясничай! — взрывается Глеб. — Ты тянешь время! Либо в понедельник регистрируем Стаса, либо я подаю на раздел. И я свою долю заберу, вот увидишь!
Свекровь встаёт рядом с ним и упирает руки в бока. Стас ухмыляется и облизывает ложку. Они стоят плотно, как хор на сцене, уверенные, что солистка сейчас сорвётся и заплачет.
Вера достаёт телефон. Сначала она фотографирует погрызенный диван, секретер с мокрым кругом от банки, пакет с её вещами под раковиной. Потом набирает номер.
— Лара, привет. Да, вечер в разгаре. Гости заявляют права на жилплощадь на основании покраски балкона. Готовь иск о разводе и о снятии мужа с регистрационного учёта. И я сейчас вызываю участкового, все фото у меня есть.
— Ты блефуешь, — бледнеет Глеб. — Какой участковый? Я тут прописан!
— Ты — да, — кивает Вера. — Они — нет. А ещё, Глеб, Лариса завтра напишет письмо директору твоего училища. О том, что преподаватель Морозов устроил самоуправство в квартире жены, а мать привёл в качестве свидетеля. Как думаешь, ваш директор любит такие истории перед аттестацией?
Глеб с чавканьем открывает рот и захлопывает его. Его, «заслуженного» баяниста, который двадцать лет мечтает о звании, такой скандал похоронит быстрее любого суда.
Участковый Рябинин, с рыжими усами, приезжает через тридцать пять минут. Он долго изучает Верину выписку из реестра, потом медленно поворачивает голову к свекрови.
— Гражданочка, вы тут зарегистрированы? — спрашивает он.
— Я мать! — вскидывается Зинаида Прокопьевна. — Я сорок лет в общежитии комендантом! Я порядок знаю!
— Тогда вы знаете, что без согласия хозяйки здесь находиться не положено, — невозмутимо говорит Рябинин. — Собираемся. И вы, молодой человек, с собачкой тоже. Иначе протокол, акт, штраф, ну, а дальше сами понимаете.
Стас вскакивает так резко, что опрокидывает банку с икрой. Он мечется по кабинету, сгребая в сумку зарядки, носки и пачку лотерейных билетов. Бакс хрипит и путается под ногами.
— Мам, ну ты ж говорила, всё схвачено! — ноет он. — Ты ж говорила, она поплачет и подпишет!
— Молчи, дурак! — шипит свекровь, запихивая в пакет недолепленные вареники. — Ирод, а не женщина! Глебушка, как ты с ней жил? Это ж не жена, это нотариальная контора!
Глеб собирает вещи молча. Баян он укладывает в футляр бережно, как ребёнка, и только руки у него дрожат. Распечатки с форума так и остаются лежать на тесте.
В дверях он оборачивается. В глазах у него уже нет ни гнева, ни сценического пафоса, только обида человека, которому мама обещала, что всё получится.
— Ты променяла меня на бумажку, — тихо говорит он. — Ты меня никогда не любила, Вера.
— Любила к сожалению, — отвечает она, не отводя глаз. — Пять лет любила. Но я выходила замуж за тебя, Глеб, а не за общежитие твоей мамочки с койками по списку. Ключи оставь на тумбочке.
Ключи звякают о дерево. Дверь закрывается.
Вера распахивает окно на Ильинскую и впускает в квартиру холодный волжский ветер. Она сгребает распечатки вместе с тестом в мусорный мешок, следом отправляет Стасовы сигареты, а затем и бритвенный станок. Свой стерилизатор она достаёт из-под раковины, моет и ставит на место.
Через три месяца их разводят. Глеб приносит в суд чек на банку краски за девятьсот рублей и квитанцию на люстру. Лариса, не моргнув, выкладывает встречные документы: смету на перетяжку погрызенного дивана, счёт за химчистку паркета и экспертизу секретера.
Судья в очках, едва удерживает улыбку. В иске Глебу отказывают полностью, а с него ещё и взыскивают часть расходов.
Зинаида Прокопьевна со Стасом вернулись в Арзамас. Такси Стас так и не получил, лавку с копчёностями не открыл и теперь живёт на материнскую пенсию, рассказывая соседям, что «столица его не приняла». Глеб, говорят, снимает комнату недалеко от училища и по выходным играет на свадьбах.
А Вера в первое же воскресенье после суда на всякий случай меняет замки, покупает в кабинет новое кресло и ставит на подоконник горшок с геранью. Вечером она пьёт цикорий у окна и смотрит, как дворник снова сгребает листья. В этой квартире теперь только одна хозяйка, и эта сделка с собой кажется ей самой выгодной в жизни.